Глава четвертая

– Вы должны его простить, Марта, – с тяжелым вздохом сказал Фабрис, бросив нежный взгляд на портрет Изабеллы. – Он действительно не виноват в гибели моей дочери. По крайней мере, виноват не больше, чем все остальные, не сумевшие вовремя заметить, насколько серьезна опасность. Мы не помогли ей, хотя очень любили, и, поверьте, прошло немало времени, прежде чем мы научились жить без нее. Полицейские арестовали Альберта в тот вечер по ошибке, а через несколько дней во всем разобрались, отпустили его, но молву уже никто не мог остановить. Те протестующие навыдумывали невесть что! Ладно, хватит об этом. Похоже, я в очередной раз ввел вас в заблуждение, когда сказал, что мы все здесь Живущие в тумане. Позвольте прояснить: меня давно приняли в этот круг, как хранителя тайны, пусть я и не обладаю способностями, схожими с вашей. Они были у Изабеллы, есть у Альберта и, конечно, у нашей прекрасной Адилин. А я всю жизнь посвятил изучению истории в самых разных ее проявлениях. Я действительно могу рассказать и о прошлом, и о том, что происходит в настоящее время, и даже предположить множество вариантов далекого будущего, но это работа моего ума. Вы же, по всей видимости, сами того не желая, очень хорошо распознаете чужие эмоции. Это не магия, не колдовство, не дар свыше, а тяжелый труд. Вы умеете воспринимать вещи такими, какие они есть в действительности, наблюдать за ними и проникать в их суть. Понимаете, Марта, человек может ощущать определенные вибрации, но только если научится концентрировать на них все свое внимание. Многие, очень многие, впервые обнаружив в себе что-то, выходящее за рамки их представлений о мире, теряются и всячески начинают убивать в себе эту, если позволите сказать, странность, пока она окончательно не погрязнет под слоем комфортной обыденности. А есть те, кто не боится, кто, ощутив в себе способность к большему, не отпускает ее. Но с ними тоже трудно: далеко не все используют навыки во благо, а как узнать, кто перед тобой? Вот невежды и начали сторониться таких, как вы, сочинять небылицы, оговаривать, преследовать. Но не будем о грустном, сейчас вы среди друзей. Мы называем себя Сокрытые, так было сказано в одном из старых текстов, и с большой радостью приветствуем вас!

– Сокрытые? – нахмурилась я. – Не слишком ли много у вас названий?

– Ничуть! – засмеялся Фабрис. – Люди любят давать всему названия, а потом бесконечно уточнять их, корректировать, как будто это помогает выразить суть. Будто бы так понятнее, с чем имеешь дело.

– Лично я терпеть не могу, когда нас связывают с туманом, – добавила Адилин, сморщив нос. – Он появляется, только если Сокрытый себя не контролирует, а это обычно случается с новичками.

– Ясно, – кивнула я. – А вы всегда жили в этом переулке?

– Я родился здесь, – ответил Фабрис. – Альберт много путешествовал, вернулся в Лардберг пару лет назад. Адилин тоже не любит сидеть на одном месте, сюда она перебралась этой весной. С тех пор мы за вами приглядываем.

– За мной? Но как вы вообще узнали обо мне?

– Вы очень похожи на свою бабушку Анну. – Фабрис улыбнулся и обменялся теплым взглядом с Адилин.

– Да и фамилия в последнее время на слуху, – кивнула та.

Рука машинально потянулась к груди, ища раухтопаз, но ухватилась лишь за складки джемпера. Цепочка перестала оттягивать шею, а я даже не почувствовала, когда это произошло. Я вскочила на ноги и в растерянности огляделась.

– Мой кулон! Неужели он потерялся? Как я могла не заметить?

– Не волнуйтесь, камень у Альберта. Должно быть, вы обронили его по дороге, – сказал Фабрис. – Да, Марта, мы прекрасно знали Анну, она часто бывала в этом доме, а кулон в свое время изготовили специально для нее. Говорят, раухтопаз тоже раскрывает в человеке удивительные способности. Кто знает, правда ли это? Но однажды Анна попросила сохранить его для вас. Она сказала, что когда-нибудь вы к нам заглянете и, без сомнения, узнаете камень, ведь вы любили с ним играть в детстве. На самом деле раухтопаз – ваше наследство, а я всего лишь отдал его законной владелице. К сожалению, вчера с вами приходила подруга и я не мог все сразу объяснить, поэтому решил дать вам повод вернуться, познакомиться поближе, без лишних ушей.

– Значит, я за него ничего не должна?

– Если вы о деньгах, то у меня их достаточно.

– Даже не знаю, как благодарить вас, Фабрис. Любых слов будет мало.

– О, мне не нужна благодарность. Разберитесь со своими видениями, и мы в расчете. Ваша история станет интересным дополнением к моему архиву, если вы позволите ее записать. – Он указал на большой шкаф, забитый папками.

– И вы поможете мне?

– Ну конечно! Оставайтесь здесь на пару дней, Марта. Сегодня отоспитесь, а завтра на свежую голову вместе подумаем, что можно сделать. Наверху есть свободная комната, а остальные дома в переулке заколочены и не готовы к приему гостей.

– Уж прости, дорогая, пригласить к себе не могу, – улыбнулась Адилин. – Я биолог, и иногда мне самой бывает тесно с моими растениями.

– И тогда ты начинаешь подбрасывать горшки соседям, – притворно проворчал старик.

Он не злился на Адилин, между ними ощущалось удивительное взаимопонимание. Казалось, эти двое могут общаться без слов, только с помощью мыслей.

– Скажи спасибо, что я не занимаюсь животными, Фабрис! – воскликнула Адилин, подмигивая ему в ответ. – Иначе бы у тебя жили коровы.

Я стояла на пороге спальни для гостей, в которой разместил меня хозяин дома. Стены комнаты были оклеены бледно-зелеными обоями с широким палевым узором, солнечно-желтый пушистый ковер украшал пол. Ветер, проникающий через открытое окно, колыхал волнами шторы оттенка старого золота, выдувая из-под них легкий бежевый тюль. Огромная мягкая кровать, застеленная покрывалом в цвет штор, притягивала взгляд; гора подушек звала к себе, обещая долгий спокойный сон после насыщенного событиями дня. Почти всю противоположную стену занимал пустой платяной шкаф из темного дерева, оставшийся угол захватили письменный стол на пару с уютным креслом, на сиденье которого лежала моя сумка. Я бросилась к ней, проверила, на месте ли вещи, и вытащила телефон: ни пропущенных звонков, ни сообщений. Если я останусь у Сокрытых на ночь, никто об этом не узнает. Вот и хорошо. Делиться с кем-то своей тайной пока рано.

По спине пробежала дрожь: то ли от мыслей о потоках, то ли от сквозняка, успевшего заметно выстудить комнату. Октябрьские ночи коварны, притворяются ласковыми, но с их холодом не справится даже самое теплое одеяло. Я заперла дверь на замок и подошла к окну. В Каменном переулке не ждали поздних гостей и уже погасили все фонари вдоль дороги, но по брусчатке мерно простучали чьи-то каблуки. Я высунулась наружу и увидела под окном Альберта. Он помахал включенным экраном мобильника, дернул головой, приглашая спуститься, и исчез под крышей веранды. Тихо скрипнуло кресло-качалка.

Так или иначе, Альберт не сделал мне ничего плохого и имел полное право требовать объяснений. Я поспешила к нему, но тут же заблудилась в чужом доме, пойдя по коридору не в ту сторону. В кромешной темноте лестница обнаружилась с трудом, пришлось ощупывать ногой каждую ступеньку, прежде чем наступить на нее, а на первом этаже, натыкаясь на мебель, долго шарить по стенам в поисках выключателя. Когда наконец в противоположном углу зажглась лампа, я обрадовалась свету как никогда раньше и в хорошем расположении духа направилась в прихожую за своим пальто.

Над входной дверью снова ярко горел фонарик. Альберт лежал в кресле, вытянув ноги и прикрыв глаза. Он неторопливо курил, используя вместо пепельницы обычную стеклянную банку, стоящую рядом с ним на полу, и даже не пошевелился, когда я вышла из дома, а еле слышно произнес:

– Фабрис меня убьет, если узнает.

– Он злится, если ты куришь? – спросила я, забираясь на широкие деревянные перила.

– Ему не нравится, если я делаю это вот так, – устало ответил Альберт, стряхнул пепел в банку и посмотрел на меня столь выразительно, что я смутилась. – Фабрис называет мою манеру вульгарной.

Я уставилась на него в полном недоумении. Теперь, когда Альберт снял свои затемненные очки и сидел совсем близко, мне удалось разглядеть его получше. В молодости он был довольно красив и все еще оставался привлекательным, несмотря на излишнюю, на мой вкус, худобу. Его глаза манили, но моментально приводили в замешательство: из них на собеседника взирала давняя, глубокая тоска без малейшего проблеска надежды. Подобные глаза встречаются редко и только у людей, которые успели многое выстрадать и перестали требовать от жизни милости. В движениях рук Альберта, широких, но изящных, чувствовались королевский размах и утонченность прошлых веков. Красноватая, потрескавшаяся кожа на тыльной стороне кистей совершенно не портила впечатление, наоборот, показывала, насколько этот человек не привык к праздности. В каждом его жесте читалась уверенность и уважение к самому себе – даже сейчас, когда он просто курил на улице. Альберт не старался покончить с сигаретой как можно быстрее, лишь бы удовлетворить потребность, успокоить нервы, занять время и вернуться к делам. Он любил свою вредную привычку, курение было для него удовольствием, а не поводом корить себя за слабость.

– Прости, если обидела, – попросила я. – Не очень-то удачное у нас начало, раз нужно извиняться дважды за один вечер, но ничего дурного я о тебе не думаю. Мне жаль, что так вышло: не только сегодня, вообще.

Как легко сознаваться, если говоришь от чистого сердца! Разумеется, я отдавала себе отчет, что, защищая Альберта, Фабрис мог солгать. Но разве это поразительно или безумно, странно, глупо? Нет, вовсе нет. Возможно ли, что потеряв дочь, старик боялся лишиться еще и зятя, ведь тот, по всей видимости, оставался его единственным родственником? В семье возможно все, и чем сложней в ней отношения, тем меньше причин удивляться событиям. Я с детства помнила, какими словами поносили Туманного тетушки, судачившие на улицах, как мужчины плевали, услышав его имя. Но скольких в мире обвиняли зря, сколько ошибок ежегодно допускают следствие, эксперты, судьи? У Альберта не было судей, оправдательного приговора, как не было опровержения в газетах. Никто об этом не позаботился. Бывший обвиняемый уехал, зачем переживать за чью-то репутацию, когда можно сочинить очередную сенсационную ложь? Но люди, плясавшие вокруг горевших на бульваре фотоснимков, не добились успеха, не сломили дух мнимого врага. Альберт вернулся, он нашел меня в нужный момент. А теперь мы отдыхали в тишине забытого городом Каменного переулка, и мне претила мысль относиться к сидящему рядом человеку как к виновному лишь потому, что кто-то называл его таким, не выяснив правды. И кто такая я, чтобы судить? Наоборот, пусть я и стану той, кто усомнится в сплетнях, потребует у прошлого улики, факты, да хоть что-нибудь весомое! Пусть Альберт станет не злодеем, не преступником, а жертвой того дня и, может быть, однажды он мне все расскажет.

Когда человек симпатичен, мы начинаем искать доказательства его честности и порядочности: по крупицам собираем драгоценные сведения, складываем их в прочную линию защиты, отклоняем неувязки, с усердием замазывая благосклонностью любую брешь. Так поступала Джиллиан, так поступила я. Альберт Керн с его протянутой из темноты ладонью, с его горячим шепотом: «Я помогу вам!» – произвел на меня неизгладимое впечатление; за ним хотелось последовать не только в машину, но и, чем черт не шутит, на край света. Откуда взялось слепое доверие, что́ теперь с ним делать, я не понимала. В моем решении не прослеживалось никакой логики и, положа руку на сердце, никакой справедливости, но что́ есть логика и справедливость против уз симпатии? И раз уж Альберт не убивал свою жену – теперь я уверилась в этом – то какой справедливости можно требовать, когда все набросились на него одного, безутешного вдовца, не позволив ни объясниться, ни оправдаться? Мне хотелось, чтобы он не знал хотя бы половины слухов о себе, но рассчитывать на это не приходилось.

Легкая улыбка промелькнула на тонких губах и мгновенно спряталась; Альберт смотрел с недоумением и любопытством, привычным жестом потирая подбородок. Обычные слова не исправят ни момент в гостиной, ни давнишнюю печальную историю, как не исправят тысячи других мелких оплошностей или великих трагедий всего человечества, но сожаление – единственная возможность к ним прикоснуться, не запачкав память о них в собственных заблуждениях.

– Тебе не нужно просить прощения, – сказал Альберт. – Многие на твоем месте отреагировали бы гораздо хуже. Я должен был вернуть машину на стоянку, потому ушел.

– Значит, она не твоя? А как ты вообще узнал, что я на площади?

Он хмыкнул и выпустил в воздух облачко дыма.

– Мы ехали из Калмси в одном вагоне, я увидел твой туман и, пока его не заметили остальные, сорвал стоп-кран. А ту машину пришлось ненадолго одолжить.

– Ты что, угнал ее? – в ужасе закричала я, спрыгнув с перил. – Ты посадил меня в автомобиль, который наверняка уже начали разыскивать?

– Одолжил! – Теперь он буквально покатывался со смеху. – Я же не случайно попросил тебя надеть перчатки. Ты, конечно, действительно продрогла, но хотя бы не оставила нигде отпечатки пальцев.

Глядя на его довольную физиономию, я неожиданно для себя тоже расхохоталась. Весь сегодняшний вечер превратился в сплошной абсурд. Пару дней назад я даже представить не могла, что такое реально может случиться: я окажусь в обществе Туманных, прокачусь с одним из них по Лардбергу на угнанной машине, заночую под одной крышей с совершенно чужими людьми, и от этого мне будет очень-очень хорошо. Я снова влезла на перила и смеялась взахлеб над чем-то, мне самой пока не ясным.

– Так не бывает, не бывает! – хохотала я.