– Павел Сергеевич! Я чувствую, что между нами осталась какая-то недосказанность. И всё-таки почему вы решили, что вашего сына нужно обязательно показать нам? Может, в вашем роду были родственники с отклонениями в психике, и вы боитесь, что это как-то отразится на сыне? Или у жены были проблемные роды? Или ещё какая-нибудь причина, которую я не озвучила? Доверьтесь, поделитесь со мной своею тревогой, выговоритесь. Ведь вы, как я понимаю, за этим сюда и пришли! В данном конкретном случае помощь нужна не ребёнку, а скорее всего, вам. Я постараюсь помочь.

Мужчина явно занервничал, в глазах появилась тревога:

– Я не знаю даже с чего начать. Но мне и правда нужно выговориться. Пришёл сюда по просьбе няни Егора. Ей не мог отказать в такой просьбе: она для меня большой авторитет, отношусь к ней с огромным уважением. Я перед ней просто преклоняюсь. Про таких людей говорят «Густо сеют – редко всходит!»

Внешне, в общем-то, ничем не примечательная женщина: женщина как женщина. Всю жизнь проработала педагогом раннего развития. В своей профессии плавает, как рыба в воде. Любит маленьких детей, дети отвечают ей тем же. Но не это главное. То есть, это хорошо и очень даже замечательно, что в нашу семью попал такой высококвалифицированный и грамотный специалист, можно даже сказать, «педагог от Бога». Вы сегодня, общаясь с Егором, в этом смогли убедиться сами.

Просто, очень непростая жизненная ситуация, в которую я попал, помогла мне отметить про себя и оценить в ней именно чисто человеческие качества. Есть в ней какая-то глубинность, своё видение мира, своё отношение к происходящим событиям, своя философия жизни. Безграничная доброта, человеч-ность, трудолюбие, надёжность, жертвенность, умение быть другом – главные черты её характера. Она умеет пропустить чужую боль через себя, таких людей сегодня днём с огнём не найдёшь. Ну да что я вам её характеризую? После того, что я вам сейчас расскажу, вы её сами зауважаете.

Мужчина начал рассказывать историю своей жизни:

– Мой отец был профессиональным военным. Семья всю жизнь кочевала с места на место. Вечно съём чужих квартир либо временные квартиры в военных городках. Когда мне было двенадцать, а младшему брату восемь лет, отец нас оставил и ушёл жить к другой женщине. На тот момент мы жили в коммунальной квартире, в небольшом захудалом городишке, который находился в трёх часах езды от Москвы.

Развод перенесли болезненно. Особенно мама. Она как-то сразу состарилась от горя. Чтобы нас с братом прокормить, работала на двух работах. И тогда я дал себе слово, что, когда вырасту, обязательно окружу маму своей любовью и заботой, она не будет нуждаться ни в чём.

Я понимал – чтобы осуществить свою мечту, нужно из себя что-то представлять. Тогда изменил отношение к учёбе, поднажал и окончил школу с отличием. Мне всегда нравился спорт, он способствовал развитию такого качества, как целеустремлённость – умение ставить цель и достигать её. Стал усиленно заниматься биатлоном. Поступил в Московский государственный технический университет имени Баумана с первой попытки, успешно его закончил.

Понимал, что я гол, как сокол. Чтобы встать на ноги, нужно было «зацепиться» за столицу. Знакомств и связей у меня никаких не было, денег тоже. Самый выверенный способ – жениться на москвичке. А тут и случай подвернулся хороший: познакомился с девушкой-москвичкой в цветочном магазине. У меня не было ничего, кроме молодого накачанного тела и головы на плечах, у неё было всё: папа, мама, брат, новая отдельная двухкомнатная квартира, полностью начинённая и упакованная, новая машина, гараж, папин бизнес. И она вся такая молодая, красивая, модная, талантливая, недосягаемая. Стал ухаживать. Не заметил, как влюбился. Поженились.

Её отец помог мне открыть свой бизнес. Три года прожили, как у Бога за пазухой, на жизнь смотрел через розовые очки. Отец не жалел для нас ничего: мечтаете поехать в Прагу – пожалуйста, хотите в Израиль – никаких вопросов, соскучились по морю и теплу – летите в Турцию, Египет…

Период поэзии жизни закончился тогда, когда моя жена забеременела. И с этого момента началась проза жизни. Ирину стало не узнать: вся беременность – состояние затянувшейся жуткой депрессии. Что я только не делал: был всегда рядом, говорил, что она самая красивая и любимая, покупал дорогие подарки, цветы, возил к морю, каждый вечер выводил на прогулку, возил на приём к самым лучшим докторам. Даже устроил её в лучшую клинику Москвы, где ей сделали кесарево сечение. По медицинским показаниям Ира спокойно могла родить сама, но она очень боялась родов.

Мне думалось, что с появлением ребёнка у нас всё наладится, и мы будем жить, как и раньше, счастливо, только уже втроём: я, она, сынишка. На самом деле начался ад: ребёнок кричал с утра до ночи. Жена вела себя неадекватно: многократно в течение суток лила крокодильи слёзы, рыдания на ровном месте неожиданно резко переходили в гомерический смех. Громкие весёлые песни на весь дом сменялись грустными. День заканчивался слезами, апатией, глубокой депрессией.

Это проявлялось в ничегонеделании: она не ухаживала за ребёнком, не ухаживала за собой, не готовила, не убирала, не стирала, не гладила… Целый день на боку в депрессии. Близких интимных отношений после того, как она родила, у нас не было. Моя жизнь превратилась в сплошной кошмар.

Своих родителей не переносила на дух, гнала из дому и помощь от них принимать отказывалась. Московские няни сменялись как перчатки, больше суток никто не выдерживал.

Свозил жену к врачам, сказали что это, скорее всего, послеродовый психоз, что, мол, иногда у женщин со слабой психикой такое бывает. Рекомендовали покой, заботу, внимание. Выписали успокоительные травки. А эти травки как мёртвому припарка!

В общем, улучшений не было никаких. Чтобы как-то забыться, стал покупать коньяк. Вначале выпивал немного, потом больше и больше. Понимал, что пьянство – не выход из положения: сам сопьюсь, а проблема останется не решённой.

Взял себя в руки, перестал употреблять спиртное, все вечера просиживал в социальных сетях в поисках патронажной мамы – надёжного, опытного человека для круглосуточного досмотра сынишки.

Наконец нашёл то, что мне было нужно. Молодая женщина-москвичка, прочитав мою историю и, видно, прочувствовав ситуацию, пожалев меня и сынишку, проникшись сочувствием к нам, написала: «В Москве вы вряд ли найдёте такого человека. Но я знаю женщину, которая наверняка и точно может помочь решить вашу проблему. Это наша бывшая няня-гувернантка. Живёт она в Белоруссии . Ваша задача – найти её и уговорить помочь вам». Дальше был контактный телефон и точный адрес. Короче, всё срослось

Пребывание в доме Веры Фёдоровны благоприятно повлияло на всех нас, от неё исходило какое-то умиротворение, спокойствие, что ли, уверенность. Не знаю, как точно сказать. Короче, Ира успокоилась, стала приходить в себя, очень часто стал заставать её в хорошем настроении, занятой вышивкой. Этозанятие ей очень нравилось, успокаивало. Когда поместили вышитые работы в добротные рамки да повесили на стены – любо-дорого смотреть, настоящее произведение искусства! У Ирины, оказывается, был очень тонкий вкус.

Егорушка перестал плакать, как будто ребёнка подменили. В первый деньзвонил Вере Фёдоровне с работы чуть ли не поминутно: «Как у вас дела?» И в ответ всегда слышал одно и то же: «У нас всё хорошо. Вам нечего беспокоиться. Работайте спокойно». «Как дела у Ирины?» – спрашиваю. «И у Ирины тоже всё нормально», – отвечает.

Верите, раньше, бывало, иду вечером домой, а ноги не хотят переступать порог. Еду в лифте и уже оттуда слышу плач сына. А то прихожу с работы – дома непривычно тихо, ещё с порога нос щекочет вкус домашней еды и выпечки, Егор сладко спит в своей кроватке, а Ира и Вера Фёдоровна спокойно пьют на кухне чай, о чём-то мирно беседуют.

Вернее, говорит больше моя жена, а наша новая няня молча слушает, кивает головой, иногда задаст вопрос-другой и опять слушает. Это была моя первая ночь после возвращения супруги из роддома, когда я лёг и по-человечески выспался.

Как-то незаметно наша жизнь стала налаживаться, в доме поселились спокойствие, уют, радость. Я уходил на работу, женщины оставались дома с Егором, хлопотали по хозяйству. Сынишка поправился, креп, рос и умнел прямо на глазах.

Няня нам, родителям, постоянно внушала мысль: «Ваш ребёнок самый лучший, самый умный, самый уникальный, самый талантливый». Практически каждый вечер она рассказывала нам о маленьких достижениях сына, которые он совершал в течение дня, о своих наблюдениях за развитием Егора: что её удивило, что рассмешило, что насторожило, что огорчило…

Уже на второй день своего пребывания у нас Вера Фёдоровна попросила меня не звонить ей: «Если что-нибудь будет нужно – позвоню сама! Не звони без надобности». Вообще к хорошему привыкают очень быстро. Вот и я привык к тому, что у меня в доме Вера Фёдоровна, а это значит, что у нас в семье всё всегда в порядке.

Беда пришла в дом в тот момент, когда я её совсем не ждал. Как-то пригласил родителей Ириши к нам на чашку чая, чтобы повидали внука, пообщались с дочерью. Их приход неожиданно вызвал у жены агрессию, приступ ненависти, переходящий в истерический крик: «Что, опять хотите от меня избавиться? Опять хотите в дурку запрятать? Не получится! Я больше никогда не попаду в психушку на Кащенко! Теперь вам меня не достать! Я замужем! Мой муж – моя крепость! Он меня защитит! Убирайтесь из нашего дома. Пошли вон! Назло вам буду счастлива!»

Затем последовал беспредел. Мне не хочется не только говорить об этом, даже вспоминать. Закончилось всё тем, что родители вызвали спецбригаду медиков. На Ирину надели смирительную рубашку и отвезли в психиатрическую больницу. Так я совершенно случайно узнал, что моя жена с пятнадцати лет стоит на учёте с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз».

Меня очень сильно зацепило то, что родители и сама Ирина не сказали мне правды до свадьбы. Я не знаю, как бы я на тот момент поступил. Но если бы я решился жениться на Ирине, зная такую правду, то это был бы мой выбор, я совсем по-другому относился бы к ней, совсем по-другому бы строил отношения. По крайней мере, я понимал бы, что с ней происходит!

Короче, я не смог простить обмана и решил расторгнуть брак. Перспектива жить с сумасшедшей всю жизнь меня не устраивала. Вскоре я встретил другую женщину, полюбил её, с ней сложились хорошие отношения, женился.

Вера Фёдоровна видела и понимала, что происходит в семье. Я ушёл из дома, когда Егорке не было года. Теперь ему три с половиной. Всё это время наша няня была рядом и с сыном, и с бывшей женой. Я не доплачивал ей за то, что она работала в экстремальных условиях, за то, что каждую минуту рисковала своей жизнью, находясь рядом с психически больным человеком, за то, что практически досматривала не только сына, но и Ирину.

Мало того, ей удалось каким-то чудным образом уговорить бывшую жену отказаться от приёма депрессантов, вывести её из состояния глубокой затяжной депрессии, приобщить к воспитанию сына и заботе о нём, наладить мосты в отношениях с её родителями. За всё это я ей очень благодарен.

В данный момент у меня некоторые трудности с деньгами: взял ипотеку на жильё, со дня на день ожидаю рождения сына от второго брака. Думаю предложить Вере Фёдоровне перейти работать в мою новую семью. Только, зная её принципиальность, боюсь, не согласится!

Мужчина замолчал. Клавдия Афанасьевна ни разу не прервала разговор. После минутной паузы уточнила:

– Где в данный момент находится ваша няня?

– Здесь, в вашем центре. Думаю, ожидает нас около вашего кабинета.

– Вы меня заинтриговали, Павел Сергеевич! Ваша Вера Фёдоровна и правда вызвала у меня огромное уважение и даже восторг. Любопытно было бы с ней пообщаться. Думаю, что мне, как психотерапевту, есть, чему у неё поучиться.

– Если хотите, я её позову.

– Если вас не затруднит, пожалуйста, пригласите её ко мне в кабинет, а сами подождите за дверью, – вежливо попросила женщина. – Мы с вами потом ещё встретимся и договорим.

И вот просьба доктора удовлетворена – перед ней ней сидит невысокая, приятной наружности женщина лет пятидесяти. Между ними завязывается диалог:

– Вера Фёдоровна, отец Егора рассказал мне об основной проблеме в семье.

– Что конкретно сказал вам Павел Сергеевич?

– Он утверждает, что Ирина – мать Егора – психически нездорова. Эта болезнь послужила причиной их развода. Павел Сергеевич хотел убедиться в том, что у Егора с психикой всё в порядке, и болезнь матери не передалась ему по наследству. Что по этому поводу думаете вы? Мне важно услышать ваше мнение.

– Клавдия Афанасьевна, я человек наёмный и не имею права, как говорится, «выносить сор из избы». Вам, наверное, было бы лучше поговорить с родителями Ирины.

– Но вы же понимаете, что мне нужна объективная и полная информация. Последние три года находились рядом с ней именно вы. Расскажите своё видение проблемы, почему вы убедили Павла Сергеевича привести Егора к нам?

– Хорошо. Но это всего лишь моё видение проблемы в этой семье. Ирина родилась здоровым и крепким ребёнком. В их роду не было родственников с психическими расстройствами, я уточняла. Состояние Ирины, её болезненное состояние психики – результат невежества её родителей в области детской педагогики и психологии и преступного равнодушия «врачей-профессионалов» в области психиатрии.

– Вы можете обосновать свою точку зрения?

– Конечно. Один из постулатов врачебной и педагогической практики, как вы знаете сами, гласит: «Не навреди!» В тот год, когда Ирине нужно было поступать в школу, министерством образования было рекомендовано принимать детей в первый класс с шести лет.

Но дошкольный возраст – это половинчатый возраст, то есть, надо всегда добавлять слово «с половиной». Если ребёнку исполняется шесть с половиной и более лет – он готов к учёбе и физически, и психологически, и умственно.

Спросите юного шестилетнего интеллектуала, что ему больше по душе – играть или учиться в школе? Конечно, ему хочется играть. Такова природа шестилетки.

Задайте этот же вопрос любому малышу, которому уже исполнилось шесть с половиной лет и более. Что он ответит? Правильно: «Хочу учиться в школе».

Это то же самое, как если бы вы спросили у врача: «Когда лучше появиться новорожденному ребёнку на этот белый свет: в семь, восемь или девять месяцев?». Естественно, врач ответил бы: «Когда плод созреет. И этот период внутриутробного созревания малыша – сорок лунных недель. Это самый благоприятный период для рождения, установленный природой и Богом». Созревание всех трех компонентов – физического, психического, интеллектуального – у ребёнка происходит только к шести с половиной годам.

Что произошло в данной конкретной семье с Ириной? Ей исполнилось шесть лет третьего сентября, то есть ей не было даже полных шести лет. Она не была готова к обучению в школе ни по одному из трёх параметров.

Маленькая, изящная, с очень хрупкой нервной системой, от природы очень умная, тонко чувствующая девочка попадает в первый класс. Интерес к учёбе ещё не проснулся, естественного желания учиться нет.

Сначала она попадает в группу отстающих, затем на ней ставят клеймо «двоечницы»,«педагогически запущенного ребёнка». Родители целый день на работе: отца «поглощает» бизнес, матери нравится работа по специальности – дружный коллектив, неплохая зарплата.

Ребёнка «сбросили» на целый день в школу и ладно, под присмотром ведь. Домашний контроль отсутствует. Девочка переходит, вернее, с трудом «переползает» из класса в класс. К девятому классу у неё по всем предметам двойки за исключением физкультуры и труда.

Родители, естественно, всполошились. Стали «наседать». В этот период начинается подростковый период, идёт гормональная перестройка организма. Всё, психика не выдерживает, даёт сбой. Какой орган отвечает за защитную систему организма? Правильно, щитовидная железа. Даже в самом этом слове корень «Щит».

Так вот, у Ирины обнаруживают заболевание щитовидной железы, её полностью удаляют. Раз нет органа, значит, нет и гормонов, которые этот орган вырабатывал раньше для своего организма. Врачи назначают гормоно-замещающую терапию, то есть, таблетки.

Мать не контролирует дочь в системностью приёма лекарств. Из-за гормонального дефицита появляются признаки маниакально-депрессивного поведения. Девочка-подросток попадает в психушку, где её лечат и ставят на учёт. После клиники, наученная горьким опытом, пятнадцатилетняя Ирина принимает лекарства вовремя и постоянно – и семь лет чувствует себя хорошо

Но вот она выходит замуж, рожает ребёнка. В организме снова гормональная революция. Ей бы проконсультироваться с эндокринологом, отрегулировать дозу лекарства. А она сама, ни с кем не посоветовавшись, принимает решение: «Я кормлю грудью. Употребление любых химикатов может плохо отразиться на здоровье ребёнка. Значит, приём таблеток временно нужно отменить».

И отменяет, то есть, перестаёт пить их вообще. Понятно, что поведенческая картина маниакально-депрессивного поведения, как две капли воды схожая с нехваткой гормонов щитовидной железы, проявляется вновь.

Так что у Ирины заболевание относится к эндокринным, а не к заболеваниям психики.

– Почему вы так уверены?

– Когда я проанализировала ситуацию и сделала те выводы, которые вы только что от меня услышали, поделилась ими с отцом Ирины. Он забрал её под свою личную ответственность из психиатрической больницы, отвёз на приём к эндокринологу. Врачи подтвердили мою версию. В течение месяца мы отказались от всех антидепрессантов, год ушёл на выведение шлаков и токсинов из организма. И ещё один год ушёл на реабилитацию и возвращение Ирины к нормальной жизни в социуме. Пока это ребёнок и уход за ним, нормальное общение с родными и близкими, с подружками.

Два года стойкой ремиссии без единой таблетки. Я думаю, что это хороший результат. А если учесть то, что у отца и матери осталась в живых нормально мыслящая и адекватно поступающая дочь, у Егора – родная мама, у общества – полноценный гражданин, то можно сказать, что результат просто замечательный.