Глава 3. Живая земля

Мы не спешили. Мужики стянули нашу спасительную «стрелу» из реки, разобрали конструкцию. Я велел Шлыку просушить дерево, и тот принялся за дело. Лошади тоже устали за долгий путь, и я не хотел заставлять бедную скотину тянуть за собой воду. Потом помог разобрать ремни и верёвки, и сел чинить привязь Лягуньи, которую она порвала вчера – не дело привязывать лошадку поясным ремнём.

– Мастер, – услышал я голос Лели и почувствовал её тепло. Я потянулся к плащу и достал кусочек янтаря, положил рядом.

– Леля, милая, ты прости, я вчера, да и сегодня весь в делах.

– Вижу, – её серебристый смешок прокатился по моему сознанию.

– Спасибо тебе, – я продолжал работу, латая привязь, кожа поддавалась плохо, но просить помощи у моего подмастерья я не посчитал нужным. Игнат расположился рядом с одним из бревен – накидывал нити между ним и повозкой.

– Ты просил обратиться в Москву, – я застыл, она это почувствовала, но начала говорить:

– Богдан Семёнович, на тебя одного надежда. С Заставы на Двине вестей нет. Людей не баламуть. Князь велел выслать новгородцев из их домов, дабы смуты не вносили, видать, они что-то и замыслили. В Москве Аристотеля заточили – не с кем мне теперь совет держать. Чую, не добром встретит вас Двинская земля. Строй, как велено, от чертежа не отступай, воли думам не давай, обороняйся – на то тебе люди дадены были. В догон отправлен тебе ещё отряд, деньков десять и жди, под себя и принимай. Старшим зодчим Ивана тебе послал. Про беды твои от Лели наслышан, – тут мой камень засветился.

– Не впервой я слышу о нитях, что связи рвут да портят. Но ты про то всё лучше моего ведаешь, глядишь – управишься. А нет… Сам знаешь, времена суровые.

Леля замолчала, а я сидел и пытался понять, что же на самом деле говорил Велибор. Так, ну то, что вестей нет, это я уже давно понял. На стройку отрядили Семёна ещё до второй осады Новгорода, место определить. Там должны были отправить с полсотни мастеровых, разбить поселение. Я посмотрел на кривые постройки на возвышении. Да, настроили, конечно, лихо. Я такого от наших мастеров не видывал никогда. Ну да Семён и не руководил, поди. Он обратно, в Москву спешил доложить, да на открытие Успенского собора, возведённого по чертежам Аристотеля – иноземного чертёжника. Вот его заточение, конечно, странно. Зачем князю неволить такого человека? Тем более, чертежи-то его используем. Я достал из сумы обернутые кожей чертежи. Посмотрел на план Заставы и на неё саму.

– Богдан, мы закончили. Вон последнее бревно уж на телегу подняли, все сухоньки – Шлык расстарался. Идем? – ко мне подошёл Ратим.

– Да, вперёд, братцы! – крикнул я людям, которые уже ждали моего приказа, держа лошадей в поводу. Я отвязал Лягунью, взял под уздцы и первым побрёл в сторону Заставы. Идти в сёдлах смысла не было – тропа шла вверх. Почва была зыбкой и телеги могли увязнуть в любой момент. Так и вышло – пару раз пришлось помочь гужевым лошадям вынести тяжёлые повозки.

Дорога к Заставе оказалась короткой, но каждый шаг был тяжелее предыдущего. Мы будто продирались сквозь плотный туман, хотя день был ясным, а небо – безоблачным. Лошади шли неохотно, даже моя Лягунья постоянно тянулась за мной с напряжением.

– Наставник, – Игнат шёл рядом, вцепившись в свой дорожный посох одной рукой и тянув своего вороного другой, – ты чувствуешь? Нити натянуты, но будто не на месте. Узлы завязаны, но не с землей, а друг на друге. Будто струны с гуслей натянули не на гриф, а на соседние три дерева и пытаются играть.

Я прекрасно слышал то, что чувствовал мой ученик. Звуки нитей были странными и неприятными. Меня пробирала такая тоска, что хотелось выключить дар, мешавший сосредоточится на и так трудном пути. Но я сознательно шёл вперёд, понимая, что должен уже сейчас работать. Задавать ритм и темп своим людям, подтягивать их, наводить порядок в связях. В моих руках судьба всей стройки и моих людей. Я не воин, а ремесленник, но мне придётся побороться за них. Я окинул взглядом землю. На весенней травке россыпью самоцветов виднелись цветы. Я бы и не обратил внимания, но цвет первоцветов был таким ярким, солнечно-жёлтым, как глаза моего духа-хранителя, Лели. Я подумал, что ей понравится и потянулся сорвать. Оказавшийся в моей руке цветок менее всего был похожим на первоцвет – листочки, издали показавшиеся мне жёлтыми, были скорее оранжевыми, неестественными, будто у иконописца испортилась краска. Да и были неровными, но не порванными, а будто выросшими такими.

– Что с кладбища сорвал, – Ларион, шедший позади, увидел цветок в моих руках и поплевал через левое плечо.

Мы поднялись выше.

Застава открылась сразу – видимо, нас давно заприметили, а по «орлам», нашитым на наши плащи, признали за своих. Частокол был возведён на совесть, надёжно, хоть и без изысков. Однако, венцы бревен, уложенные поверх, были кривыми и нелепыми, треснутыми. Я знал, что и лето не прошло, как его возвели и дерево не могло испортиться за такой короткий срок. Ратим, как самый опытный из плотников, заинтересовался и, обогнав меня, подошёл к частоколу первым. Его глаза вспыхнули и он одёрнул руку, которой пытался прочитать искореженное дерево.

– Ох, Мастер, – повысил голос он, – тут беда!

Я подошёл. Он сказал уже тише,

– Богдан, частокол новый, но вывернут. Древесина не простоит и пары лет, точно тебе говорю. Что с ними не знаю, буду разбираться. Пока попробую хоть гниль остановить.

– Давай, – согласился я, и плотник положил обе ладони на дерево. Зашептала его магия, дерево поддавалось – раны затягивались. Но это было лишь одно бревно.

Я смотрел за работой Ратима и прикидывал, сколько сил и времени ему будет нужно на такую работу. Подошёл Лукьян, посмотрел и сказал:

– Видал я такое раньше. Дубовые сваи, что тридцать лет стояли, за одну ночь вдоль волокон пошли. Вода их выкрутила. Волга постаралась.

– Нет тут Волги, – буркнул Ратим, отнимая ладонь от дерева. На нём не осталось и следа от трещин. Он тоже окинул тоскливым взглядом частокол, махнул рукой, и мы двинулись дальше.

Ворота были открыты, за ними виднелись странные постройки, очертания которых меня удивили ещё вчера. Вблизи ситуация показалась ещё более странной и даже страшной. Они были не построены плохо, они будто уже отслужили свой век и тянулись к земле.

Мы прошли сквозь ворота и увидели мужичка в лаптях, одетого явно не по-весеннему, в легкие штаны и подпоясанную красной верёвкой грязную рубаху. В руках у него был топорик, и я признал старого мастерового Петровича, с которым мы возводили в Москве мост через реку двенадцать лет назад.

Тогда упрямый дядька спас всю стройку. И место было худое, и грунт пожирал сваи, магические пасы зодчих Ордена ни к чему не приводили – мост не хотел стоять там, где велел молодой ещё князь Иван. Петровичу надоело глядеть, как мучаются и маги, и простые люди, он по-тихому собрал своих – полтора десятка трудяг, и ушёл в лес. Оттуда вернулся с полной телегой бревен и запретил кому-то из магов прикасаться к дереву. Авторитета мастера хватило, да и сами маги устали от бесполезной работы. Вручную был собран тот мост, без единой магической нити. И стоит он до сих пор.

– Богдашка! – выдохнул Петрович и похромал ко мне навстречу. В его глазах была усталость, но читалось и облегчение. Я прислушался. В его шагах звучала боль, как и…

Я окинул взглядом площадь Заставы и увидел то, что должен был увидеть – услышать сразу. Вокруг звучала боль. Нет, тут не было умирающих или болезных, тут были раненые люди.

Мастеровых было человек тридцать. Они не сидели, сложа руки. Через боль, через сбитые костяшки и порезанные ладони, через вывихнутые запястья и потянутые спины – они работали. Пытались.

Я слышал стройку. Но это был не тот стройный, слаженный хор, что я привык слушать на каждой стройке Ордена, где сотня рук бьёт в единый ритм, а дерево поёт под топорами. Здесь звучал надсадный треск. Древесина не поддавалась, а сопротивлялась. Клинки тупились о здоровые, смолистые стволы, пазы не сходились, углы разбегались, и каждый удар отдавался в руках мастеров не звоном победы, а глухой, обидной болью промаха.

Вон молодой парень, с рыжей бородкой, бьёт обухом по стамеске. Бьёт верно, с оттяжкой, как учили. А стамеска не режет – скребёт, оставляя на белой сосновой плоти рваные, мохнатые заусенцы. Парень сглатывает, пробует ещё раз, ещё – и стамеска срывается, вонзается ему в ладонь. Он не кричит. Только зажимает руку под мышкой и отворачивается, чтобы никто не видел его лица.

Рядом двое мужиков в возрасте, с сединой в бородах, пытаются выставить угол сруба. Я вижу – мастера, явно не первый год при деле. Но уровень не держится, и бревно ложится криво. Один из них, с размаху отчаянно бьёт кулаком по бревну. Бьёт так, что костяшки лопаются. И замирает, глядя на кровь, будто не понимает, откуда она взялась.

– Третий день так, – тихо говорит Петрович. Он стоит рядом, сжимая в руках свой топорик – тот самый, с которым не расставался тридцать лет. – Я уж и отдохнуть велел, и работу сменил, и инструмент переточил – всё впустую. Дерево нас не пускает. Оно терпит, когда мы его силой берём. Но не слышит.

Я подходил к каждому срубу, слушал больную древесину. Игнат следовал за мной, как привязанный. Я чувствовал его нить – она тянулась следом, осторожно касалась всего, к чему прикасался я, будто пыталась украдкой научиться.

– Богдан Семенович, – шепнул он, когда я отошёл от очередного бревна, – а почему она так гудит? Не как живое дерево, а… ну, как…

Он замолчал, подбирая слово.

– Как?

– Как колокол с трещиной, – выпалил он. – Звон есть, а слушать больно.

Я остановился и посмотрел на него. Он съежился, подумал, наверное, что сказал глупость.

– А ведь верно, – сказал я. – Колокол с трещиной. Хорошо сказано.

Игнат просиял так, что даже в сером свете дня это было заметно. И тут же, смутившись, уткнулся взглядом в землю.

– Я это… у тебя научился, зодчий. Ты всегда говоришь – слушать надо не ушами, а нутром.

– Учишься, – поправил я. – Пока только учишься.

Да, древесина гудит. Но не ровным, живым гудением здорового дерева, готового стать частью дома. Это стон запертой боли. Как будто внутри каждого ствола, каждой доски, каждой щепы застрял крик, которому нет выхода. Дерево не мертво – оно страдает в плену. И каждый удар топора, каждое прикосновение железа только глубже вгоняет эту боль внутрь.

Петрович смотрит на меня выжидающе.

– Ты же слышишь, Богдашка, – говорит он не спрашивая. – Скажи – это мы виноваты? Руки у нас отсохли? Или…

Он не договаривает. Но я и так знаю, что он хочет спросить: «или это место нас отвергает?».

– Не место, – говорю я. – То, что под местом. Старая рана, видно, её просто закопали поглубже. А мы пришли, копнули – и сорвали корку. Теперь она сочится. Что за рана – не знаю пока. Надо выяснить, что тут было.

Петрович молчит долго. Потом переводит взгляд на своих мужиков – на того, что с разбитыми костяшками, на рыжего парня с замотанной ладонью, на десяток других, израненных, усталых, но не бросающих свою явно бесполезную работу.

– И что делать? – спрашивает он глухо. – Уйти – князь не простит. Остаться – людей положим. Я старый, мне терять нечего. А эти… – Он кивает на парня с замотанной рукой. – У Гридяки вон жена молодая, дитё малое в Боровске оставил. С чем он к ним вернётся? Без пальцев? Без ремесла?

Я кладу руку ему на плечо. Чувствую, как под ветхой рубахой вздрагивают лопатки.

– Веди к старшему, Петрович, – я оглянулся на своих людей – весь отряд уже зашёл в ворота крепости, Гришка запирал за нами.

– Игнат, я к старшему, распрягайте лошадей, ведите на конюшню, скоро вернусь.

– Ой, Богдан. Вон туда людей отправляй, пусть твой парень проводит.

Петрович указал на две ладные избы у частокола. Игнат пошёл к нашему отряду – люди уже стягивали повозки, разминали затёкшие спины, перекликались, определяясь, кто куда понесёт поклажу. Обычная суета, обычное расположение. Разберутся без меня.

– Веди, – он пошёл чуть прихрамывая на правую ногу, но шаг держал твёрдо – видно, не привык жаловаться даже на боль.

Седой мужик, хоть и моложе Петровича, в тёмной рубахе сидел на корточках перед ямой, выкопанной под фундамент сторожевой башни. Он не отрывал взгляда от краеугольного камня, единственного в этой яме. Я осмотрел яму, прикинул расположение камня – всё соответствовало чертежам. Я хорошо изучил их перед тем, как покинуть Москву с отрядом.

– Ты Богдан, – мастеровой не поворачивал головы и не спрашивал – утверждал.

– Богдан Семёнович, Мастер Слышащий Ордена Великих Зодчих,

Он помолчал, и всё-таки обернулся и уставился на меня снизу-вверх холодными серыми и какими-то пустыми глазами.

– Что слышишь, Мастер?

Мне не понравился его тон, но я смолчал. Закрыл глаза, выдохнул и включил звук. Камень не звучал, он гудел тревожно и обиженно, будто пёс, которого привязали к чужому крыльцу у опушки леса, полного волков.

– Не на том месте он, – ответил я.

Мастеровой покачал головой, медленно поднимаясь с корточек. Колени хрустнули, но он даже не поморщился.

– И как мы не догадались-то сами? – явно издеваясь, сказал он. В его глазах я был мальчишкой, который отучился чему-то непонятному и теперь мнит себя едва ли не княжеским воеводой.

– Микул, – внезапно Петрович, нахмурив брови, вступил в разговор. – Я Богдашку… Богдана Семёновича давно знаю. Он не из тех, кто руки замарать боится. Ты по-людски всё объясни, поди поймёт.

Старший мастер вздохнул, видно признавая правоту товарища, и сказал:

– Место это Семён выбирал. Ты ж его знаешь? Дьяк, при Ордене числится, чертежи читает, сметы пишет. Мастерам Ордена, зодчим, не чета, конечно, но место определить – это он умел. Ну, мы так думали.

Он помолчал, глядя на камень.

– Приехал сюда ещё в прошлое лето, в липец. Я в его отряде тоже был. Жара стояла – земля трещинами шла. Говорит – хорошо тут, Двина близко, лес под боком, грунт плотный. До поселений вдоль Двины близко, будет где людям да скотине укрыться. Колышки вбил, чертёж набросал и ушли мы с ним обратно, в Москву докладывать, чертежи уже нормальные писать, лес да инструмент готовить. Мы пришли уже сами, привёл нас Государевыми Волокушами за двенадцать дней проводник Орденский, Молчан, груженых, по первому снегу. Поначалу всё ладно было. Но только зиму пережили – и вот.

Он развёл руками, обводя кривые стены, израненных людей, спекшуюся землю.

– Ты погляди, Богдан. Тут же всё не так. Я сорок лет стены кладу, я землю нюхом чую. Она здесь доброй была, когда мы только пришли. Петрович подтвердит – мы ж с ним первые три дня только и делали, что слушали её дыхание. И дышала она ровно, спокойно. Возвели крышу, полати, чтоб жить, частокол поставили и ровно всё шло, ладно. Люди у меня не с улицы, мастера знатные. А как камень положили – всё. Словно удушье на неё нашло.

Петрович устало опустил подбородок, не проронив ни слова.

Я подошёл к краю ямы, присел на корточки. Протянул руку, но не коснулся камня – замер в вершке от холодной, влажной поверхности.

– Июль, – тихо сказал я. – Самое пекло. Земля сухая, твёрдая, звонкая. Под такой землёй не слышно, что там, глубже. А Семён… он же даром не владеет. Он только читать да чертежи строить обучен. Для него что святое место, что пустошь – одна черта на бумаге.

Я замолчал, подбирая слова.

– Похоже, капище здесь было, – сказал я наконец. – Да не сто лет назад. Может, пятьдесят, а то и тридцать. Его сожгли, землю перепахали, крест поставили. А вот боль осталась, звучит. Слышал я такие места уже.

Микула смотрел на меня не мигая.

– А Семён пришёл, – продолжил я, – вбил колышек на вершок, но в самый след этого капища. Может, именно в то место, где жертвенник стоял. И уехал. А земля осталась – с этой занозой. Всю осень терпела, всю зиму. А мы пришли, вырыли да камень положили – и разбудили.

– Так чертёж… – начал Микула и осёкся.

– Чертёж тут ни при чём, – сказал я.

– Чертежи правильные. Место – нет. Семён ошибся. Потому что не слышал того, чего слышать не обучен.

Я не договорил. Потому что сам не знал, что хуже – честная ошибка или слепая уверенность человека, который даже не подозревает о своей слепоте.

Микула молчал долго. Потом глухо спросил:

– Вынуть можно?

– Можно, – ответил я. – Но давай не сейчас. Сначала надо понять, как с ними говорить. С теми, кто здесь был до нас. Как договариваться.

Он усмехнулся углом рта, без веселья.

—Договариваться. С мёртвыми богами.

– С живой землей, – поправил я. – Боги, может, и мертвы. А земля – нет, и звучит она болью, как и твои люди.

Он покачал головой, но спорить не стал.

– Тебе твоих определить надо, – это тоже был не вопрос. – Иди. Я тут пока… посторожу.

Он снова уставился на камень, будто пытался разглядеть в его безмолвной глубине то, что упустил несколько месяцев назад, когда заступом землю двинул по чужой разметке.

– Всё равно работать никто толком не может, – добавил он тихо. – Хоть караульщиком при камне поставлюсь.