Глава 2. Переправа

– Наставник! – кто-то трепал меня за рукав, вырывая из цепких лап сна. Я открыл глаза и увидел рядом моего ученика, Игната. Его зелёные глаза были грустными, а русые волосы растрёпаны.

– Доброе утро, Игнат, – сказал я, окончательно просыпаясь и окидывая взглядом место нашего вчерашнего спасения.

Мои люди уже развели костёр и над ним стоял огромный чан. Главный «повар» – наш деревенщик и старый бродяга Ларион, – что-то ворчал себе под нос. Он уже помешивал варево.

– Позови-ка Ратима, пора за дело.

– Богдан, здравствуй, – Ратим подошёл вместе с Лукьяном. Оба хмурые, явно не выспались.

– Так, мужики. Вольги нет, значит Государевым волоком не пройти. Нам нужно преодолеть реку, чтобы оказаться к обеду на Заставе.

Лукьян посмотрел на меня удивленно, Ратим – с неодобрением.

– Ты что же, мастер, желаешь мост через реку за половину дня построить? – я и не заметил, как остальные члены нашего отряда подошли на совет. Ларион, бросив варево на Гришку, возмущенно глядел на меня:

– Волочни, что Вольга плёл, с ним и закончились, а среди нас таких умельцев нет. На Заставе-то тоже нет проводника, чтоб к нам пришёл, – Ларион был опытным человеком, прошёл не один поход, построил не одну заставу и знал, что говорит.

– Да не нужен нам мост. Давайте по-старинке – собираем лодки, волокуши для скотины и вплавь.

– Не пойдёт, Богдан. Стремнина тут крута, не удержим, – Лукьян снова смотрел на реку. – Я ещё вчера прикидывал, какой узел вязать. Так вот – никакой. Не выдержит ни лодка, ни волокуши. Надо помощи просить. Или идти куда – вверх или понизу, тут не мне судить, но искать брод или спокойную заводь.

– Помощи просить? – хмыкнул Ратим, скрестив на груди мощные руки. – У кого? У тех, что прошлой ночью паутину на нас накидывали? Пойдём к ним: «Здравствуйте, добрые люди, перекиньте нас на ту сторону, а мы вам свою заставку построим».

В толпе послышались сдержанные смешки, но без веселья – от нервного напряжения.

– А если через сёла пойти? Вернуться? – подал голос Игнат: – в Ордене говорили, что тут по Двине узлы стоят старые. Через них, вроде и ходили раньше? – парень посмотрел на меня с надеждой.

– Нет, Игнат, не ходили. Вещь какую-то получить могли, поговорить с глазу на глаз – это да. Ты прав, есть такие узлы вдоль всех старых торговых путей. Даже в соседних княжествах они есть. Но Орден их не для нас плёл, а для простых людей, без магии. Они на род замкнуты, а не на нашу магию. Есть потомок кровный – работают, сгинул род – узелку конец. Не найдём. А и нашли бы – что толку? Проводника у нас нет, чтобы узелок расширить и в путь превратить. Там старая магия, даже из проводников не каждому по зубам.

Ларион отёр ладонью усы и буркнул:

– Брод… брод я, слыхал, есть. На привале, в деревушке, где мы ночевали, ну… когда у Вольги не вышло нас переправить сразу к Двине, мужики говорили. Думаю, что по всему вёрст пять отсюда вверх, под Красным Яром. Но там… нехорошее место. Рыбаки сказывали, что вода там тихая-тихая, а под ней – воронка, попадешь – уж и не выберешься. И камень в середке, будто череп из-под воды торчит. Не зря его Яром Красным кличут.

– Пять вёрст туда, пять обратно, да с грузом, да со скотиной, – быстро подсчитал я вслух. – К ночи только на том берегу окажемся. А то и заночуем в пути.

Я видел их лица. На них были усталость, сомнение, подавленность. Такой поход окончательно подорвёт дух и силы. Нужно было решение. Быстрое.

Я стал на самом краю берега, где чёрная вода с глухим рокотом разбивалась о камни. Закрыл глаза, отсекая споры и шёпот за спиной. И позволил своему дару коснуться реки.

Это было как сунуть голову в кузнечный мех. Не звук – давление. Древняя, мощная, вековая сила. Никаких «нитей», никаких «узлов». Один, сплошной, рвущий барабанные перепонки изнутри, рев. Я едва не отшатнулся, сжав виски ладонями. Двина не была соткана из связей, как земля или лес. Она была монолитом. Единым, живым, неумолимым телом.

Именно поэтому паутина и не смогла бы её опутать. Нельзя опутать гору.

Но можно ли… договориться с горой?

Я снова сосредоточился, ища не звук связи, а ритм. В этом оглушительном гуле должен быть рисунок, пульс. Я слушал долго, до звона в костях. И поймал. Чуть левее, где вода била в огромный, скрытый под поверхностью валун, звук был чуть глуше. А чуть правее, где поток раздваивался, обтекая длинную отмель, в рёве проступала какая-то мелодичная неровность. Как будто две гигантские струны пели вразнобой.

Я открыл глаза. Они слезились от напряжения.

– Ларион, твой «чёртов камень». Он один такой на дне? Я слышу два голоса.

Мастеровой нахмурился, почесав затылок.

– Как сказать… сам-то не видывал. Где только не бывал, но не тут, – он пожал плечами.

Я не ошибся. Их точно было два. Два ядра, нарушающих единый поток. Создающих «неровность». Место, где титаническая сила реки ослабевала, сталкиваясь сама с собой.

– Лукьян, – повернулся я к плотнику. – Ты говоришь, узел не выдержит. А если не вязать узел? Если найти место, где сила реки сама себя съедает, и бросить в это место не узел, а клин?

Лукьян замер, его быстрые глаза забегали, оценивая не воду, а саму идею.

– Клин… – протянул он. – Чтобы развести потоки? Чтобы между ними… полоска спокойной воды возникла? – Он посмотрел на меня с внезапным азартом.

– Предположим, так… Но клин должен быть огромным. И вбить его надо с ювелирной точностью. На волосок левее – сомнёт и унесёт. На волосок правее – даже не дрогнет.

– Мы не будем его вбивать, – сказал я, и почувствовал, как в груди загорается знакомый, опасный огонь азарта мастера, вновь берущегося за невозможное. – Мы его вырастим. Ратим!

Мощный плотник выступил вперёд.

– Не потеряли мы вчера стволы лиственницы? Те, что для башни брали, для нижних венцов?

– Всё вынесли, зодчий. Три штуки. Кряжистые, смолистые.

– Добро. Лукьян, Ратим, собирайте людей. Готовим лиственницы. Обтесать, но не трогать сердцевину. Селиван! Помнишь, ты про «договор с деревом» говорил? Иди и поговори с этими лиственницами. Объясни им, что они станут… частью реки. На время.

Люди зашевелились, услышав конкретное дело. Сомнения ещё витали в воздухе, но бездействие было хуже.

– А мы что будем делать, учитель? – спросил Игнат, стоявший рядом.

– Мы с тобой, друг, пойдём на разведку. Нам нужно найти то самое место – где лежат эти камни под водой. Там, где песня реки… спотыкается. Там мы и поставим наш клин. – Я взял со своего плаща привязанный к нему янтарь. – Леля, милая. Река для тебя – чужая стихия. Но ты знаешь камни. Помоги нам услышать те, что на дне.

Янтарь в ладони излучал тёплый, уверенный пульс. Она была готова.

Это был уже настоящий план, почти чертёж. И пока мы следовали ему, страх отступал, уступая место сосредоточенному труду ремесленников. Привычные звуки магии Ордена придавали сил.

Мы с Игнатом двинулись вверх по берегу, оставив позади шум готовки и стук топоров. Воздух был холодным и влажным, пропитанным речным грохотом. Лес здесь отступал, будто не смея приближаться к воде, оставив каменистую полоску суши, по которой мы двигались вверх по течению.

– На что будем слушать? – спросил Игнат, едва перекрывая шум. Его дар – чувство связей – здесь, на берегу монолитной стихии, был почти бесполезен.

– На диссонанс, – ответил я, прижимая ладонь с Лелей к груди, чтобы лучше чувствовать её отклик. – Река поёт одним мощным голосом. Нам нужно найти место, где этот голос раздваивается. Где появляется фальшь. Это и будет указанием на камень.

Мы шли медленно, и я непрерывно погружался в водную толщу своим внутренним слухом. Это было изматывающе. Как слепой, пытаясь на слух определить форму комнаты, – вот что я сейчас делал, только комната была размером с реку, а звук всё оглушал. Картина складывалась из обрывков: здесь поток ровный и плотный, как медный гонг; там – завихрение, создающее высокий, визгливый обертон; дальше – глухой удар о подводную скалу.

Игнат шёл чуть впереди молча, его взгляд был прикован к воде. Внезапно парень остановился.

– Наставник, смотри.

Парень указывал на пену у берега. Обычная белая речная пена кружилась здесь странными, почти правильными кругами, образуя на песке вихревой рисунок.

– Водоворот, – сказал Игнат. – Не большой, но подводное течение здесь идёт иначе, чем основное. Значит, есть помеха.

Я закрыл глаза и вновь погрузился в слух. Да, здесь! Ровный гул реки разламывался на два. Один – низкий, привычный, уходящий к центру потока. Второй – более высокий, беспокойный, бьющийся у берега, как птица в клетке. Два голоса. Они не пели в унисон, они спорили.

– Леля, – прошептал я. – Камни. Они здесь?

Янтарь дрогнул, и её тепло сменилось на странное, вибрирующее ощущение – будто кто-то провёл смычком по натянутой струне где-то у меня в груди. Это был не звук, а отклик. Чувство тверди, залегшей посреди текучести. Она чувствовала их.

– Они здесь, – подтвердил я, открыв глаза. – И довольно близко к берегу. Не прямо под нами, а чуть ниже по течению. – Я оценил взглядом расстояние до противоположного берега. – Идеально. Если мы поставим наш «клин» отсюда, он ляжет между ними. Поток будет разбиваться о камни, а наш ствол станет осью, вокруг которой вода сделает виток и успокоится. Получится не мост, а… проход. Временный проход.

Вернулись быстро – ноги сами несли. Работа кипела. Селиван, улёгшись на землю рядом с тремя огромными, очищенными от коры стволами лиственницы, что-то тихо и монотонно бубнил, поглаживая древесину. Лица Ратима и Лукьяна были сосредоточенными. Они не просто обтёсывали брёвна – они готовили конструкцию. Лукьян уже сплетал из сыромятных ремней и гибких ветвей что-то вроде гигантской, упругой «сети», которая должна была охватить и связать три ствола в единый треугольный массив – наш «клин».

– Нашли? – коротко бросил Ратим, не отрываясь от работы.

– Нашли. Выше по течению, шагов двести. Камни близко к нашему берегу. Ставим клин остриём против течения, основанием к нам. Вода сама его разведёт и зафиксирует между камнями. – Я описал им место и предполагаемый угол.

Лукьян закивал, его пальцы уже летали, затягивая сложный, многослойный узел.

– Понял. Значит, делаем клин не жёстким, а «живым». Нижний конец заострён и окован – будет упираться и скользить, пока не засядет. А верх… верх мы привяжем верёвками к деревьям на берегу, с расчётом, чтобы он немного «играл». Чтобы он не ломался, а гнулся.

Это был гениальный ход. Лукьян превращал нашу импровизацию из грубой силы в тонкий инструмент.

Вскоре наш «клин» был готов. Три ствола, связанные в тугой треугольник, напоминали гигантскую стрелу, готовую к выстрелу. Весь отряд приложился к конструкции, подтащив её к берегу.

Настал решающий момент.

– Селиван? – обратился я к старику. Он посмотрел на меня. Лицо его было серьёзным.

– Согласны. Смола у них в жилах горячая, гнить не будут. Но… чтобы не забыли их после. Они не для этого дела лес покинули.

– Не забудем, – пообещал я, и это не было пустым словом. Эти лиственницы становились частью нашего подвига, но их предназначение было другим. Они были основой для Заставы, для неё и были заготовлены лучшими орденскими древорубами.

– По моей команде! – возвысил я голос.

– Давай, толкай! Лукьян, держи за верёвки! Игнат, следи, чтобы не перекосило!

Гигантская стрела дрогнула, заскрипела и медленно поползла по мокрым камням навстречу бурлящему потоку воды. В тот миг, когда тяжёлое, окованное железом остриё коснулось потока, я услышал звук металла, рассекающего воду. Шлык напряг руки и из них вырвался поток света, заглушавший рев стихии. На мгновение показалось, что древесина не намокла, а покрылась тончайшей, влажной плёнкой света. Я кидал нить за нитью, тоже делали остальные, кто владел даром. Не в натяжку, но прочно. Мы связывали наше спасение с Двиной и камнями на её дне.

Клин вошёл в воду. Раздался скрежет, будто точили гигантский нож. Вода вздыбилась, бросилась на препятствие, пытаясь снести его сразу. Но «стрела» не сломалась. Она прогнулась, как спина огромной рыбы, нашла точку опоры о невидимый глазу подводный камень – один из двух найденных – и, повинуясь давлению, развернулась. Лукьян, обливаясь потом, руководил людьми с верёвками, направляя этот поворот, а я связал узел между камнем и верёвками.

И случилось чудо. Ревущий поток, наткнувшись на клин и два камня, разошёлся. Обтекая препятствие с двух сторон, он создал перед нами на несколько саженей полосу относительно спокойной, даже медленной воды. Клокочущая стремнина бушевала слева и справа, но стала вполне проходимой. По центру, будто по разрезу, зияла тёмная, широкая дорога к другому берегу.

Мы создали не мост. Это был шов в теле реки.

– Вперёд! – скомандовал я, и люди, забыв об усталости, бросились выполнять приказ, чувствуя вкус почти что победы.

Мы пересекли Двину не как воины, идущие на штурм, а как мастера, перехитрившие саму природу. Когда мои сапоги завязли в илистом грунте противоположного берега, я обернулся. Наш «клин», уже покрытый водорослями и дрожащий под напором воды, казался жалкой щепкой на фоне могучей реки. Он не простоял бы и дня.

– Эй, молодцы! Вяжи волокуши, бери лошадей и вынимайте из воды наше спасение! – сказал я счастливым от победы над стихией людям, и сам же начал развязывать узлы и распутывать нити, что связывали клин с камнями и Двиной – чтобы не оставлять свою магию в чужой стихии.

Мы были на том берегу. Перед нами, на возвышенности, чернел искажённый, молчаливый силуэт недостроенной Заставы. От неё не шло привычного гула труда. От неё веяло только холодом и той самой, знакомой до боли, рвущейся тишиной.

Мы перешли реку. А впереди… впереди были только этот шрам на холме и вопросы. И ответы, которые я должен найти.