Она положила трубку, не прощаясь, и надела пальто — старое, верблюжьего цвета, с вытертыми локтями, в котором было тепло и которое не жалко испачкать. В кармане лежал замшевый чехол со скальпелем — её рабочим инструментом, который она носила с собой везде, даже в продуктовый магазин. Скальпель был её, особенный — она купила его у хирурга-пенсионера, который торговал инструментарием на блошином рынке. Лезвие было из старой немецкой стали, не тупилось годами, и ручка из чёрного дерева идеально лежала в ладони. Она вышла из мастерской, заперла дверь на два оборота, и поднялась по лестнице, вдыхая сырой воздух подвала, который смешивался с вечерней прохладой улицы.

Город встречал её неоном и шумом. Улица Мясницкая в этот час была почти пуста — лишь редкие прохожие, машины, паркующийся у бордюров, да дворник с метлой, который уже час подметал одни и те же листья, делая вид, что работает. Агата остановилась на углу, закурила вторую сигарету и посмотрела вверх, на небо. Швы сегодня были особенно видны — тонкие золотистые линии, пересекающие небо, как паутина, которую кто-то натянул между крышами. Она видела их без напряжения, они пульсировали в такт городу, и в этом пульсе чувствовалось что-то беспокойное, тревожное. Город болел. Он всегда болел, но сегодня боль казалась острее.

Она поймала такси, назвала адрес и уставилась в окно. Фонари проплывали мимо, и в каждом стекле она ловила своё отражение — женщину с резким лицом и вечно усталым взглядом. Она думала о том, что Соколов позвонил именно сейчас, когда она почти закончила волка, когда она позволила себе минуту покоя. Она знала, что покой в её жизни — это роскошь, за которую всегда придётся платить. И плата уже стояла на пороге — в виде трупа с пуговицей на месте преступления.

Морг на Октябрьской был серым зданием с облупившейся штукатуркой и ржавой решёткой на окнах. Его никто не ремонтировал последние лет двадцать, и внутри пахло хлоркой, дешёвым мылом и чем-то сладковатым, что всегда сопутствует смерти. Агата вошла через служебный вход, где её уже ждал Соколов — высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое не помнило улыбки. Он был одет в мятую куртку и держал в руках папку с документами.

— Привет, — сказал он, протягивая папку. — Смотри сама. Я в таких делах не разбираюсь.

Агата взяла папку, открыла. Фотографии места преступления — квартира в центре, дорогая, с антикварной мебелью. Жертва — мужчина, лет сорока, бизнесмен, известный в определённых кругах. Убит выстрелом в голову, но не из огнестрельного — из пневматического пистолета для подводной охоты, что странно. И рядом с телом, на паркете, лежала старинная пуговица. Агата поднесла фото к глазам — пуговица латунная, с выгравированной руной. Руна «Ансуз» — связь, правда, коммуникация. Она знала эту руну. Она видела её раньше на других местах преступлений.

— Это третий случай за полгода, — сказал Соколов, будто прочитав её мысли. — Всегда одинаковая пуговица, всегда руна, всегда убийство идеальное — нет следов, нет свидетелей, нет мотивов. Обычные люди, без врагов, без долгов, без проблем. И пуговица.

— Полиция считает это ритуалом? — спросила Агата, закрывая папку.

— Полиция считает это чушью. Начальство давит, чтобы списали на заказное. Но я знаю, что здесь что-то другое. И ты знаешь.

Она кивнула. Она действительно знала. Запах руны ощущался даже здесь, в коридоре морга, смешиваясь с формальдегидом. Этот запах был знаком ей по двум предыдущим делам, которые она не бралась расследовать, потому что тогда ещё не была уверена в своём даре. Сейчас она была уверена.

— Покажи тело, — сказала она.

Соколов провёл её в секционный зал. Холодный кафель, стальные столы, свет люминесцентных ламп, от которого болели глаза. Тело бизнесмена лежало на столе, накрытое простынёй. Соколов откинул простыню, и Агата увидела лицо мужчины, которое в смерти выглядело почти спокойным, если не считать входного отверстия под правым глазом. Она подошла ближе, надела перчатки, которые протянул Соколов, и начала осмотр.

Она не искала улики в обычном смысле. Она искала Шов.

Агата провела рукой над телом, на расстоянии нескольких сантиметров, и почувствовала тепло. Не то тепло, которое бывает у живого человека, а другое — липкое, маслянистое, как будто кожа была покрыта невидимой слизью. Она закрыла глаза и сосредоточилась. Запах. Она вдохнула и уловила его — запах старого зеркала, пыли и меди. Этот запах, она уже слышала раньше, на месте второго убийства, но тогда он был слабым, почти неуловимым. Сейчас он бил в ноздри с силой, заставляя желудок сжаться.

— Что ты чувствуешь? — спросил Соколов.

— След, — ответила она, открывая глаза. — Сущность была здесь. Она не убивала напрямую, она использовала носителя. Кто-то из людей сделал это, но не по своей воле. Или по своей, но с чужой помощью.

Она осмотрела руки жертвы — ногти чистые, никаких следов борьбы. Убийца был профессионалом или сущность дала ему полный контроль. Пуговица, найденная на месте, была не просто уликой, а якорем — тем, что привязывало сущность к реальности. Руна «Ансуз» указывала на правду, но здесь она служила обратной цели — она скрывала истину, заставляя жертву молчать даже после смерти.

Агата взяла пинцет и осторожно осмотрела тело на предмет других следов. Ничего. Ни ран на спине, ни укусов, ни ожогов. Только выстрел и пуговица. И запах.

— Я заберу пуговицу, — сказала она Соколову. — Надо проверить, откуда она.

— Она в вещдоках, — вздохнул капитан. — Оформляй запрос, и я дам.

— Я могу забрать её сейчас. Ты же знаешь, что я не подведу.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была смесь доверия и усталости. Он действительно доверял ей, хотя не понимал её методов. Он видел результаты — она помогала закрывать дела, которые другие не могли даже сдвинуть с места. Поэтому он кивнул и вышел, чтобы через несколько минут вернуться с маленьким пластиковым конвертом, внутри которого лежала латунная пуговица с руной.

Агата взяла конверт, положила в карман пальто, рядом со скальпелем, и почувствовала, как пуговица вибрирует, словно живая. Она знала, что это не просто металл. Это был ключ. Ключ к сущности, которую она искала, даже не зная об этом.

Вернувшись в мастерскую, она села за стол, положила пуговицу перед собой и долго смотрела на неё при свете лампы. Руна «Ансуз» казалась простой, но Агата знала, что каждая руна — это целый мир, и за этим миром стоит что-то большее. Она взяла пуговицу, поднесла к носу и вдохнула запах — тот же запах, что был на теле, но здесь он был ярче, концентрированнее. Она могла бы попытаться найти источник, но для этого требовалось время, которого у неё не было, потому что в этот момент в дверь позвонили.

Она удивилась. В подвал редко приходили так поздно, почти ночью. Она застегнула пальто, подошла к двери и открыла.

На пороге стоял мужчина в дорогом костюме.

Он был высок, сухопар, с лицом, которое казалось вырезанным из слоновой кости — никаких эмоций, никаких морщин, кроме двух глубоких вертикальных складок между бровей. Его серый костюм был безупречно скроен, галстук завязан строгим узлом, а на пальце левой руки блестел перстень с чёрным камнем, который Агата сразу не узнала, но запомнила. Он пах дорогим табаком и чем-то ещё — чем-то знакомым, но она не могла вспомнить, где уже слышала этот запах.

— Агата Воронцова? — спросил он. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, похожей на голос Соколова, но более гладкий, более контролируемый.

— Слушаю вас, — ответила она, не приглашая войти.

Он не стал ждать приглашения — просто шагнул через порог, прошёл в мастерскую, огляделся. Его взгляд скользнул по стеллажам с чучелами, по столу с инструментами, по волку, и ни на чём не задержался больше чем на секунду. Он смотрел на всё с лёгким презрением, как человек, который привык видеть только красивые вещи и не понимает, как можно работать в таком беспорядке.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я заплачу, сколько скажете.

Агата закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скрестила руки на груди. Она не любила, когда в её пространство вторгаются без спросу, но этот человек вызывал не раздражение, а настороженность. Он был слишком спокоен, слишком уверен, и в его глазах не было ни страха, ни отчаяния — только холодный расчёт.

— О какой помощи идёт речь? — спросила она.

— Мне нужна сущность. — Он сказал это так же просто, как если бы сказал «мне нужен кофе». — Говорят, вы умеете находить их и… обезвреживать. Не убивая носителей. Я хочу, чтобы вы нашли одну конкретную сущность и сделали с ней то, что вы делаете. Я заплачу.

Агата почувствовала, как пуговица в кармане нагрелась, словно реагируя на его слова. Она не стала показывать, что это её заинтересовало, но в голове уже включался механизм анализа.

— У меня есть другие заказы, — сказала она ровно. — И я не работаю с людьми, которые не говорят, кто они и что им на самом деле нужно.

Мужчина улыбнулся — тонко, краешками губ, и в этой улыбке было что-то хищное.

— Меня зовут Александр Игоревич. Я коллекционер. Не антиквариата, не картин. Я коллекционирую… события. Моменты, когда реальность даёт трещину. И я знаю, что сейчас по городу бродит нечто, что оставляет на местах убийств старинные пуговицы. Вы видели одну из них, не так ли? — Он кивнул на её карман. — Она у вас в кармане.

Агата не дрогнула. Она выдержала паузу и сказала:

— Откуда вы знаете?

— Я слежу за этой историей уже давно. И знаю, что вы — единственная, кто может остановить это. Или… не остановить. Найти. Понять. Я не прошу вас убивать. Я прошу вас найти её и сделать так, чтобы она больше не могла навредить. А я дам вам всё, что попросите.

Он достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и написал сумму, которая заставила бы многих потерять дар речи. Агата посмотрела на цифры и не почувствовала ничего. Деньги были для неё абстракцией — они оплачивали аренду, инструменты, еду, но не приносили радости. Радость приходила от другого — от того, что она могла соединить разорванные ткани реальности.

— Я соглашусь, — сказала она, — но при одном условии. Вы скажете мне, что за сущность и почему она выбрала именно сейчас. И вы не будете врать. Я чувствую ложь, Александр Игоревич. Это моя работа.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и на секунду Агата показалось, что в его глазах мелькнула тень — нечто старое, уставшее, почти трагичное. Но тень исчезла так же быстро, как появилась.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу, но не здесь. Завтра в семь вечера в ресторане «Астория». Вы будете?

— Буду, — сказала она.

Он кивнул, развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась за ним, и в мастерской снова воцарилась тишина, прерываемая только тиканьем часов. Агата стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как пуговица в кармане пульсирует в такт её сердцу.

Она достала её, положила на стол, рядом со скальпелем, и долго смотрела на руну «Ансуз». Она знала, что этот заказ — не просто работа. За этим стояло что-то большее, что-то личное, хотя она ещё не могла понять что. Запах заказчика — тот самый, который она не могла вспомнить, — теперь смешался с запахом пуговицы, и они звучали в унисон, как две ноты, составляющие аккорд.

Агата подошла к треснутому зеркалу, которое висело у входа, и посмотрела на своё отражение. В осколках она увидела не только себя, но и волка, сидящего за её спиной. Волк смотрел на неё стеклянными глазами, и в этом взгляде не было укора, но было что-то, что она не могла объяснить — предчувствие, которое сжималось в груди холодным комком.

— Завтра, — прошептала она своему отражению. — Завтра всё станет ясно.

Она выключила свет, и мастерская погрузилась в темноту. Только стеклянные глаза чучел продолжали светиться в темноте, отражая уличный свет из зарешечённого окна. Агата вышла, заперла дверь и пошла домой, чувствуя на плечах тяжесть невидимого груза — груза, который она выбрала сама, когда сказала «да» незнакомцу с пустыми глазами.

Она не знала, что этот груз приведёт её к зеркальному лабиринту, к патологоанатому со шрамом на шее и к правде, которую она хотела забыть. Но она знала одно: она таксидермистка. Она умеет консервировать живое, чтобы оно не умирало окончательно. И она сделает это с любой сущностью, которая встанет на её пути.

Даже если эта сущность — её собственное прошлое.