Кордон встретил Анну Волкову тишиной. Такой плотной, что звон в ушах казался отдельным звуком. Она сидела на крыльце уже полчаса, с тех пор как бросила трубку после разговора с Ковалёвым. Шаман лежал у ног, положив морду на лапы, и изредка поднимал уши — ветер доносил запахи степи, но ни одного чужого.
Анна смотрела на горизонт. Солнце только начинало подниматься из-за соляной глади озера, и небо окрасилось в цвет старой бронзы. Она знала эту степь каждым позвонком. Знала, где в мае цветут тюльпаны, а где — полынь, от которой горчит во рту. Знала тропы, по которым ходили волки, и места, где лучше не задерживаться после заката. Дед говорил: «Степь помнит всё. Каждый след, каждую каплю крови. Если ты здесь чужой — она тебя выдаст».
Анна не была чужой. Но последние два года она пыталась стать чужой для самой себя. Забыть, что умеет читать преступление по запаху овчины. Забыть, как кричала Надя во взрыве — хотя никогда не слышала этого крика, но воображала каждую ночь. Забыть, как Олег Ковалёв держал её за руку на похоронах и говорил: «Мы найдём его, Аня. Клянусь».
Нашёл. Себя.
Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Шаман поднял голову и лизнул её пальцы. Пёс чувствовал перемены — он уже два дня ходил за ней хвостом, заглядывал в глаза, скулил, когда она надолго замирала. Анна погладила его по жёсткой шерсти.
— Не бойся. Я вернусь.
Шаман не поверил. Он знал, что когда хозяйка говорит «вернусь» тем голосом — это похоже на прощание.
Архив оказался тесной комнатой без окон, с низким потолком и запахом мышиного помёта. Анна включила настольную лампу — единственный источник света, кроме тусклой люминесцентной трубки под потолком. На столе, куда ей принесли папки, уже дымилась кружка растворимого кофе. Она сделала глоток, поморщилась — горький, как полынь, но пить можно.
Перед ней лежали материалы по трём жертвам: фотографии, протоколы осмотра, заключения экспертов, показания свидетелей. Анна разложила всё в хронологическом порядке, как учили на первом курсе: первая жертва слева, вторая по центру, третья справа. Четвёртую, самую свежую, она пока отложила — слишком много эмоций. Сначала холодный анализ, потом личное.
Она начала с первой жертвы — Светланы Петровой, двадцати двух лет, пекаря. Фотографии места преступления: степь, высокая трава, тело лежит на спине, руки вдоль туловища. Никаких следов борьбы — трава не примята, нет крови вокруг, только под телом. Убийца перенёс её сюда уже мёртвой или без сознания.
Анна открыла протокол вскрытия. Причина смерти — потеря крови от множественных резаных ран на спине. Обезболивающее в крови — лидокаин. Следов изнасилования нет. Личные вещи: сотовый телефон, косметичка, ключи. Ничего не пропало.
— Не грабитель, не насильник, — пробормотала Анна. — Резал ради самого процесса. Ритуал.
Она перешла ко второй жертве — Ольге Мельниковой, девятнадцати лет, студентке. Та же картина: степь, руки вдоль тела, узор на спине. Но здесь было отличие — на лице застыла гримаса боли. Анна увеличила фото: глаза открыты, рот приоткрыт, брови сведены. Эта девушка была в сознании дольше, чем первая. Возможно, доза обезболивающего оказалась меньше или убийца экспериментировал.
Третья жертва — Ирина Степанова, тридцать один год, уборщица. Здесь убийца изменил почерк. Узор был не цветком папоротника, а более сложной композицией: геометрические фигуры, пересекающиеся линии, напоминающие плетение корзины. Анна долго вглядывалась, потом поняла — это стилизованная соль. Кристаллическая решётка. Тот, кто резал, знал химию или работал с солью.
Она откинулась на спинку стула. Стул скрипнул, но не сломался. Соль. Снова соль. Фотограф пах солью и овчиной, тот, кто оставлял узоры на спинах, тоже рисовал кристаллы. Связь была, но не прямая. Скорее, ученичество или одержимость.
Анна взяла чистый лист бумаги и начала записывать пункты.
Профиль неизвестного (предварительный):
Мужчина, возраст 25–40 лет. Физически силён — переносил тела на расстояние до 50 метров от дороги.
Левша, но режет правой — тренировался на животных или трупах.
Имеет доступ к лидокаину или другим местным анестетикам. Возможно, медицинское образование или работа в ветеринарии.
Знаком с анатомией — узоры глубокие, но не задевают жизненно важные органы. Он не хочет быстрой смерти.
Терпелив, расчётлив, перфекционист. Оставляет минимум улик.
Знает местность — выбирает места в степи, которые не патрулируются.
Мотив — не месть, не секс, а контроль и творчество. Он считает себя художником.
Анна перечитала список и добавила восьмой пункт:
Он связан с Фотографом. Не как ученик, а как последователь. Возможно, никогда не встречался с ним лично, но изучал его дела. Платье четвёртой жертвы — не подражание, а ритуал инициации.
Она посмотрела на часы — половина третьего ночи. Кофе давно остыл, она выпила его одним глотком, не чувствуя вкуса. За дверью архива было тихо — все разошлись, даже дежурный, наверное, дремал. Анна встала, размяла шею, подошла к карте района, висевшей на стене.
Карта была старой, с отметками карандашом. Зелёные пятна — леса, жёлтые — степи, белые — солончаки и озеро. Она отметила места, где нашли тела. Все четыре — вокруг озера, но с разных сторон. Первая — на севере, вторая — на востоке, третья — на юго-западе, четвёртая — на западе. Убийца объезжал озеро, как циферблат. Или хотел создать круг.
Анна провела пальцем по карте. Если соединить точки, получался почти правильный овал. Центр — озеро Баскунчак. Что там, кроме соли? Заброшенный солевой комбинат, несколько ферм, старый маяк. Место, где можно спрятаться. И место, где можно найти вдохновение.
— Ты там, — прошептала она. — Или рядом.
Раздался стук в дверь. Анна обернулась, рука инстинктивно потянулась к поясу, где висела кобура. Но дверь открылась, и вошёл Горелов — без пиджака, в расстёгнутой рубашке, с кружкой в руке.
— Не спите? — спросил он.
— Вы тоже, — ответила Анна.
— Думал, помогу. Чай? Кофе? У нас тут ещё есть печенье, но оно 2019 года.
— Кофе не предлагайте — я уже выпила норму на неделю.
Горелов сел на свободный стул, поставил кружку на стол. Посмотрел на её записи, на карту, на разложенные фотографии.
— Вы работаете как одержимая, — заметил он. — Это помогает?
— Это единственное, что помогает, — Анна села напротив. — Что вы хотели? Не из-за печенья пришли.
Горелов помолчал, потом сказал:
— Я хотел извиниться. За морг. За свои слова про проекцию. Это было глупо и непрофессионально.
Анна удивилась — она не ожидала извинений от питерского следователя. В её опыте такие люди обычно стояли на своём до конца, даже если были неправы.
— Принято, — коротко ответила она. — Теперь давайте работать. Что вы знаете об этих жертвах, чего нет в папках?
Горелов вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Первая, Света Петрова, работала в пекарне на окраине. Местные говорили, что она встречалась с парнем из соседнего посёлка, но парня никто не видел. У неё был дневник, но его не нашли.
— Дневник пропал? — Анна насторожилась.
— Да. Родители сказали, что она всегда носила его с собой. В день исчезновения она взяла с собой рюкзак — в рюкзаке нашли телефон и косметичку, но дневника не было. Мы думали, что она могла выбросить его, но зачем?
— Убийца взял дневник, — сказала Анна. — Чтобы узнать о ней больше. И чтобы получить удовольствие — читать её мысли, её страхи. Это интимный трофей.
— Вторая жертва, Ольга Мельникова, была студенткой-заочницей, приехала на каникулы. У неё тоже пропала вещь — браслет, который ей подарила бабушка. Серебряный, с гравировкой. Дешёвый, не для продажи. Трофей.
— Третья?
— Третья, Ирина Степанова. У неё пропал… — Горелов запнулся, — зуб. Золотой коронка. У неё во рту была коронка на шестом зубе. В протоколе вскрытия указано, что зуб удалён посмертно. Не выпал, не сломался — аккуратно вынут.
Анна почувствовала, как по спине пробежал холод. Золотая коронка как трофей — это уже не просто интимность. Это каннибализм символический. Убийца забирает части тела, пусть и не органические, но связанные с идентичностью. Он коллекционирует жертв.
— Четвёртая, — продолжил Горелов. — Мы не нашли платье, в котором она была до того, как на неё надели синее. Её одежда исчезла. И ещё — у неё была татуировка на запястье, маленькая, имя «Серёжа». Татуировка срезана. Не заклеена, не выжжена — именно срезана ножом, после смерти.
— Он забирает всё, что делает их личностями, — сказала Анна. — Имена, воспоминания, украшения. Он хочет оставить пустые куклы. А узоры на спинах — это его подпись. Он превращает тело в холст.
Горелов достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, но не закурил — покрутил в пальцах.
— Вы думаете, это один человек?
— Да. Но есть кто-то второй — наблюдатель. На месте преступления я заметила следы двух пар обуви. Один — тяжёлые ботинки, размер 43, глубокий протектор. Второй — лёгкие кроссовки, 41–42 размер. Кроссовки идут по периметру, не приближаясь к телу. Это он.
— Сообщник?
— Или учитель. Или ученик. Я не знаю. Но их двое.
Горелов, наконец, закурил, открыв форточку. Анна не возражала — запах табака перебивал мышиный дух архива.
— И что теперь? — спросил он. — У нас нет ни зацепок, ни подозреваемых. Местных проверили всех, кто был, судим за насилие — ни у кого нет алиби на все три ночи, но и доказательств нет.
— Будем искать того, кто знает о соли и о Фотографе, — сказала Анна. — Поднимите дела о нападениях на животных в радиусе ста километров за последние два года. Кто-то тренировался на скоте или собаках. И найдите мне список всех, кто работал на солевом комбинате до его закрытия. И всех, кто живёт на фермах вокруг озера.
— Это сотни людей.
— Значит, будем отсеивать.
Она встала, подошла к карте, снова провела пальцем по овалу.
— Убийца не остановится. Пятая жертва будет через неделю, если не раньше. Он ускоряется — перерыв между второй и третьей был двадцать один день, между третьей и четвёртой — десять. Он входит во вкус.
— Мы должны предупредить женщин, — сказал Горелов. — Комендантский час, патрулирование степи.
— Бесполезно. Он выжидает, выбирает тех, кто один, кто не привлекает внимания. Девушек, которые привыкли, что их никто не ждёт. — Анна помолчала. — Как я.
Горелов посмотрел на неё с новым выражением — не жалостью, а уважением.
— Вы не похожи на жертву, Анна Викторовна.
— Никто не похож, пока не станет ею, — ответила она. — А теперь идите спать. Завтра у нас будет длинный день.
Горелов кивнул, погасил сигарету, вышел. Анна осталась одна. Она снова села за стол, достала коробочку с вещами Нади. Открыла. Зажигалка — старая, с царапинами. Часы — стрелки остановились в 14:37, время взрыва. Прядь волос, уложенная в кружок.
Она взяла часы, поднесла к лицу. Ей казалось, что они всё ещё тикают где-то глубоко внутри её памяти.
— Надя, — прошептала она. — Если ты слышишь меня — помоги. Я не хочу подвести этих девушек, как подвела тебя.
Часы молчали. Анна убрала коробочку, выключила лампу и легла прямо на столе, подложив под голову папку. Спать она не собиралась — просто закрыла глаза, чтобы дать отдых сознанию. Но через десять минут провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Разбудил её шум. Кто-то громко спорил в коридоре, слышались голоса — Ковалёва и дежурного. Анна открыла глаза, посмотрела на часы на стене: 06:15 утра. Она проспала три часа.
Дверь распахнулась без стука. Влетел Ковалёв, бледный, с трясущимися руками.
— Аня, поднимайся. Пятая.
— Что? — Она мгновенно проснулась, села, схватилась за стол.
— Нашли пятую. Час назад. Тоже в степи, в десяти километрах от города. — Он сглотнул. — На ней,… на ней кофта Нади. Та самая, белая, с аппликацией «Ангел». Помнишь?
Анна замерла. Кофта — Надина любимая, с вышитым ангелом. Она подарила её сестре на последнее Рождество. Кофта, как и платье, лежала в коробке с вещами, которые Анна хранила в московской квартире. Но три года назад, после переезда, она не помнила, чтобы брала её с собой в степь.
— Кто-то был в моей квартире, — медленно сказала она. — Или в кордоне.
— Что?
— Эти вещи — платье, кофта — они хранились в Москве. Я не брала их с собой. Их взял кто-то, кто знал, где я живу. Или кто-то, кто следил за мной.
Ковалёв побледнел ещё сильнее.
— Аня, это значит…
— Это значит, что убийца не просто знает меня. Он был в моём доме. До моего отъезда. Он изучал меня. Возможно, он следил за мной годами.
Анна встала, схватила куртку, рюкзак.
— Веди меня к пятой жертве. И дайте рацию, чтобы связаться с Гореловым. С этой минуты я работаю не как консультант. Я — часть команды.
— У тебя нет полномочий, — напомнил Ковалёв.
— Пусть Горелов оформит меня вольнонаёмным экспертом. Или я уезжаю сейчас же, и ты сам будешь объяснять начальству, почему упустил шанс.
Ковалёв кивнул, не споря. Они вышли на улицу, где уже ждала машина. Небо было серым, степь присыпало первым тонким слоем пыли. Анна села на переднее сиденье, застегнула ремень.
— Поехали, — сказала она. — Пока он не ушёл далеко.
Машина рванула с места, поднимая облако пыли. Анна смотрела в окно на убегающую назад степь и думала: пятая жертва — это уже не просто вызов. Это война. И у неё нет права на ошибку.
О проекте
О подписке
Другие проекты