Анна вернулась к письму, но теперь она смотрела на него другими глазами. Всё, что она читала раньше, было скучной перепиской второстепенных чиновников, а здесь — настоящая головоломка, заброшенная в XXI век из эпохи Возрождения. Она вспомнила свою диссертацию, которую писала о суевериях раннего Нового времени. Тогда она нашла множество упоминаний о кольцах-оберегах, но никогда не встречала прямого свидетельства существования «кольца Фауста». Если это письмо станет достоянием науки, это будет сенсация, которая прославит её имя на годы вперёд. Но она понимала, что одной находки недостаточно — нужно доказать подлинность, найти сам перстень или хотя бы его изображения, сопоставить с другими документами. И она подумала о коллекционере Сергее Мальцеве, о котором ей рассказывала подруга-антиквар. У Мальцева была частная коллекция старинных украшений, и, по слухам, он недавно приобрёл перстень с перевёрнутой пентаграммой. Совпадение? Вряд ли.

Анна записала в блокнот адрес Мальцева, который она сохранила из старого письма подруги, и решила позвонить ему сегодня же. Она посмотрела на часы: было уже половина четвёртого. До закрытия архива оставался час. Она быстро перепечатала оставшиеся абзацы, убрала папку в ящик, который был закреплён за ней, и подошла к Дмитрию.

— Я готова, — сказала она. — Пойдём в кафе, но только на полчаса. У меня ещё дела в городе.

Дмитрий вскочил, чуть не уронив стопку книг.

— Да-да, конечно. Пойдёмте.

Они спустились в архивное кафе, которое больше походило на студенческую столовую — деревянные столы, пластмассовые стулья, запах котлет и гречки. Они взяли по чаю и пирожку с капустой, и Анна, недолго думая, рассказала Дмитрию всё, что нашла. Он слушал с открытым ртом, забывая пить чай.

— Это невероятно, — проговорил он, когда она закончила. — Но послушайте, Анна, это опасно. Если письмо действительно связано с Унгернами, то там могут быть и другие документы, которые кто-то очень хотел спрятать. У меня есть копия каталога 1916 года, где упоминаются «тридцать семь шкатулок с герметическими символами» из коллекции Унгерна. Они попали в советские спецхраны и до сих пор числятся в закрытом списке. Если вы начнёте копать слишком глубоко, вы можете навлечь неприятности.

— Какие неприятности? — насторожилась Анна. — Вы думаете, там что-то незаконное?

— Нет, — быстро ответил Дмитрий. — Но в нашем деле есть такая вещь, как «неудобные факты». Некоторые вещи хранятся в тайне не оттого, что они опасны, а оттого, что они могут подорвать чей-то авторитет. Или чьи-то продажи на чёрном рынке. Я слышал, что на Унгернах наживаются многие антиквары, и они не любят, когда в их дела лезут учёные.

Анна задумалась. Она знала, что подпольный рынок старинных предметов в Москве процветает, но она не думала, что её любительский интерес может кому-то помешать.

— Я не собираюсь продавать что-либо, — сказала она твёрдо. — Я хочу опубликовать статью в рецензируемом журнале, и всё. Никаких коммерческих интересов.

— Я верю вам, — сказал Дмитрий, и в его глазах появилась нежность. — Я потому и согласился помочь. Вы выглядите как человек, который ищет правду, а не наживу. Таких, к сожалению, мало.

Они допили чай, и Дмитрий предложил завтра принести ей свои микрофильмы по Унгернам. Анна поблагодарила, и они расстались у выхода из архива, обменявшись номерами телефонов. Когда он ушёл, Анна почувствовала странное тепло на душе. Этот неуклюжий архивист, с его очками и заикающейся речью, казался ей надёжным и честным. Она почти пожалела, что у неё такие срочные дела.

Дела — это встреча с коллекционером Мальцевым. Она достала телефон и набрала номер, который значился в её записной книжке. Через несколько гудков ответил мужской голос.

— Сергей Петрович? Здравствуйте, меня зовут Анна Штерн, я палеограф из Института всеобщей истории. Моя подруга Елена Васильева дала мне ваш контакт. Вы не могли бы уделить мне пятнадцать минут сегодня? Я хотела бы посмотреть один перстень из вашей коллекции, с перевёрнутой пентаграммой.

В трубке повисла пауза. Затем послышалось недовольное кряхтение.

— Анна... я не очень люблю посторонних в своей коллекции. Но если вы от Елены, то, так и быть, приезжайте. Я сейчас на Арбате. Улица Староконюшенный, дом двенадцать, квартира три. Через час у меня обед, так что у вас будет полчаса. Приходите.

— Спасибо, я буду, — сказала Анна и повесила трубку.

Ей стало не по себе оттого, с какой неохотой согласился Мальцев. Обычно коллекционеры рады показать свои сокровища учёным, особенно если есть шанс, что их предмет попадёт в каталог. Но этот казался раздражённым. Может, он что-то скрывает?

Она взяла такси до Арбата. Осенний московский вечер уже наливал темноту, фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокром асфальте после недавнего дождя. Анна сидела на заднем сиденье, глядя в окно, и прокручивала в голове найденное письмо. Всё складывалось как-то слишком логично: письмо Фауста, печать Унгерна, теперь — перстень у коллекционера. Словно кто-то расставил ориентиры на её пути. И это пугало. В её опыте такие идеальные совпадения часто оказывались ловушками, подставами или, по крайней мере, ошибками атрибуции.

Машина остановилась у старого трёхэтажного дома с лепниной, типичного для этого района. Анна расплатилась и вошла в подъезд. Лифта не было, пришлось подниматься пешком на третий этаж. Лестница пахла кошками и сыростью. Квартира три находилась в конце коридора, дверь была массивной, со старой бронзовой ручкой. Анна позвонила. Никто не открыл. Она позвонила ещё раз — тишина.

— Странно, — пробормотала она, доставая телефон, чтобы перезвонить Мальцеву. Но в этот момент она заметила, что дверь приоткрыта — буквально на несколько сантиметров, так что сквозь щель виднелась тёмная прихожая.

Её пульс участился. Сердце забилось быстро, в ушах зашумела кровь. Она осторожно толкнула дверь, и она легко поддалась, открываясь в полумрак. Изнутри доносился странный запах — металлический, смешанный с лаком и чем-то сладковатым, что она не могла распознать.

— Сергей Петрович? — позвала она тихо, но голос дрогнул.

В ответ — ни звука. Только тиканье старых напольных часов, доносившееся из глубины квартиры. Анна шагнула через порог, нащупала выключатель на стене, щёлкнула. Свет загорелся, и она ахнула.

Гостиная была разгромлена — разбитые витрины, осколки стекла на паркете, опрокинутые стулья. На полу, раскинув руки, лежал мужчина в домашнем халате. Его горло было перерезано с такой силой, что голова почти отделилась от тела. Кровь растеклась лужей, уже начинавшей темнеть и засыхать. На лбу убитого, поверх открытых остекленевших глаз, был вырезан аккуратный символ — круг, а внутри него перевёрнутая пентаграмма. Точь-в-точь как на печати Унгерна.

Анна не успела вскрикнуть. Рот её открылся, но звук застрял в горле. Она отшатнулась, наткнулась спиной на дверной косяк и застыла, глядя на тело. Её трясло. Руки похолодели, в животе всё сжалось. Она знала, что нужно вызвать полицию, но мозг отказывался работать. Она смотрела на пентаграмму, на эту зловещую звезду, которая всего час назад казалась ей всего лишь гербовой печатью, и понимала, что теперь она в центре чего-то гораздо более страшного, чем просто научная загадка.

И тут она услышала шаги. Где-то в глубине квартиры, за закрытой дверью, раздался скрип половиц. Кто-то был здесь. Кто-то не ушёл. Кто-то знал, что она придёт.

Анна сделала шаг назад, к выходу, но ноги её не слушались. Она судорожно пыталась нащупать ручку входной двери, но та оказалась за спиной, а она боялась оторвать взгляд от той двери, из которой доносились шаги.

Шаги приближались. Глухие, тяжёлые, уверенные.

Анна закусила губу, чтобы не закричать. Она знала: если она сейчас не сбежит, она станет следующей. Но её тело словно вросло в пол. Перед глазами всё плыло, и единственное, что она могла сделать, — это, собрав последние силы, рвануть к выходу, вылететь в коридор и захлопнуть за собой дверь, не оглядываясь.

Она побежала. Ступени грохотали под её ногами, она спускалась, перепрыгивая через две ступеньки, и молилась, чтобы тот, кто был в квартире, не преследовал её. Когда она выскочила на улицу, холодный ветер ударил в лицо, и она, наконец, смогла сделать полный вдох. Она прислонилась к стене дома, дрожащей рукой достала телефон и набрала 112.

— Полиция? — выдавила она, едва сдерживая слёзы. — На Староконюшенном, двенадцать, квартира три... убийство... там кто-то есть... — Слова путались, сбивались. Оператор что-то спрашивал, но Анна почти не слышала.

Она смотрела на окна третьего этажа. В одном из них, задернутом шторами, мелькнула тень. Кто-то стоял там и смотрел на неё сверху. Анна вздрогнула, и, несмотря на страх, она заметила, что тень замерла на мгновение, а затем медленно, словно издеваясь, подняла руку и... помахала ей.

Анна не выдержала. Она развернулась и побежала прочь, не разбирая дороги, просто чтобы оказаться дальше от этого дома. За спиной завывала сирена, но она не останавливалась, пока не выбежала на Новый Арбат, смешавшись с толпой прохожих.

Только тогда она остановилась, согнулась пополам, опершись о лавочку, и её вырвало. Слёзы смешались с холодным потом, она подняла голову и увидела, как к тому дому подъезжают полицейские машины с мигалками.

Она должна была вернуться. Она свидетель, она знает, что видела там. Но рука, помахавшая ей из окна, всё ещё стояла у неё перед глазами. Кто-то знал, что она придёт. Кто-то ждал её. И этот кто-то оставил ей знак — пентаграмму на лбу убитого.

Анна схватилась за телефон, чтобы позвонить Дмитрию, но потом поняла: если она втянет его, он тоже окажется в опасности. Она должна справиться сама. По крайней мере, сначала она должна сказать полиции правду — и ни слова о письме Фауста.

Потому что она чувствовала: именно это письмо, эта печать, эта находка в архиве и есть причина смерти Мальцева. И тот, кто убил, уже знает о ней. И теперь он придёт за ней.

Анна сжала кулаки и медленно побрела обратно к месту преступления, дрожа от холода и страха. Но в глубине души в ней закипала злость — злость на того, кто посмел использовать её науку для убийства. Она дала себе слово: она найдёт этого человека. Даже если это будет стоить ей жизни.

Но сначала — допрос у следователя. Она видела, как из подъезда выходит человек в штатском, и его взгляд уже направлен на неё. Он явно её заметил.

— Девушка, вы вызывали полицию? — спросил он, подходя ближе.

Анна кивнула, её голос, наконец, обрёл твёрдость.

— Да. Я Анна Штерн. И я знаю, кто мог это сделать. Но сначала, — она посмотрела на тёмное окно третьего этажа, где тень уже исчезла, — сначала я расскажу вам, что я нашла сегодня в архиве. И вы поймёте, почему этот человек мёртв.

Следователь нахмурился, но сделал знак коллегам, чтобы они пропустили её в машину. И когда она садилась в служебный автомобиль, она заметила, что в её сумке, которую она бросила на заднем сиденье, лежит записка, сложенная вчетверо, — та, которой там не было, когда она выходила из архива.

Она развернула её дрожащими руками. Там было написано всего одно предложение, выведенное аккуратным, но решительным почерком:

«Ты искала правду — ты нашла смерть. Верни письмо, или следующая печать будет на твоём лбу».

Анна застыла, сжимая бумагу. Она не заметила, как кто-то положил её в сумку — ни в архиве, ни на лестнице, ни в такси. Значит, её уже давно держат на прицеле. Или, что ещё страшнее, среди её окружения есть чужой.

Она медленно подняла глаза на следователя, который смотрел на неё с подозрением, и прошептала:

— Мне нужна защита. Он знает, где я живу. Он знает всё.

Следователь не ответил. Он лишь захлопнул дверцу машины, и они отъехали от зловещего дома. Анна закрыла глаза, чувствуя, как письмо жжёт ей руку, и понимая, что это только начало. Игра началась, и ставка — её жизнь.