Глава 3. Ботанический сад

Ботанический сад находился на юго-западной окраине города, в старом парке, где когда-то были оранжереи, а теперь остались только запущенные аллеи и заброшенные теплицы. Сюда редко заходили горожане — место было небезопасным, особенно вечером. Местные наркоманы облюбовали его для своих сборищ, а бомжи ночевали в разрушенных павильонах. Но убийца выбрал именно это место. И Шакал знал почему. Здесь было легко оставить тело незамеченным до утра.

Он припарковался у главных ворот, перелез через ржавую ограду, потому что ворота были заперты, и пошёл по аллее, разбрызгивая сапогами утреннюю грязь. Вокруг толпились полицейские, эксперты, несколько любопытных из местных, которых отогнали лентой. В воздухе висел запах прелой листвы и сырости. И ещё один запах, который Шакал знал слишком хорошо, — запах смерти. Тяжёлый, сладковатый, приторный, он смешивался с утренним туманом и оседал на одежде липкой плёнкой.

— Нечаев! — окликнул его кто-то из знакомых экспертов. — Ты зачем сюда? Это же не твой район.

— Теперь мой, — бросил Шакал, проходя мимо. — Громов передал дело.

Эксперт хмыкнул, но ничего не сказал. В полицейских кругах Шакала не любили, но боялись — у него были связи, которые позволяли ему закрывать глаза на многие вещи. И сейчас эти же связи работали против него, потому что все знали, что он берёт взятки, но никто не мог доказать. А он знал, что завистники только ждут, когда он оступится.

На поляне, в тени старого дуба, лежало тело. Оно было накрыто белой простынёй, но из-под неё виднелись очертания женской фигуры. Шакал подошёл ближе, остановился, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он не хотел смотреть. Он знал, что там, под простынёй, — Анна Серебрякова, та самая девушка с фотографии, та, чей отец умолял его о помощи. И он отказал.

— Кто нашёл? — спросил он у стоящего рядом сержанта.

— Сторож, в шесть утра. Говорит, собака лаяла, пошёл посмотреть — увидел, вызвал «скорую», но было уже поздно.

— Время смерти?

— Эксперты говорят, между десятью вечера и полуночью.

Шакал сглотнул. Десять вечера. Это было время, когда он сидел в кафе с юристом и обсуждал размер комиссионных. Когда он брал деньги за то, чтобы закрыть глаза на чужие преступления. Когда его дочь — не его, а профессора — умирала.

Он присел на корточки и осторожно приподнял край простыни. Тело Анны лежало на спине, руки были аккуратно сложены на груди, как у покойницы, которую готовят к похоронам. Но это было страшное, извращённое подобие похорон. Её лицо было спокойным — слишком спокойным, как у куклы. Никаких следов насилия, никаких ран. Только неестественная бледность, почти фарфоровая, и тёмные круги под глазами. На шее — тонкая, едва заметная полоса, как от верёвки, но слишком аккуратная.

— Это не просто убийство, — раздался голос за спиной.

Шакал обернулся. Перед ним стоял патологоанатом, старый друг, которого он не видел года два. Аркадий Борисович, седой, с уставшим лицом и острым носом, был одним из лучших судмедэкспертов в городе. И одним из немногих, кто ненавидел Шакала с открытой душой.

— Аркадий Борисович, — сказал Шакал, вставая. — Здравствуйте.

— Здравствуй, Дмитрий Сергеевич, — ответил патологоанатом холодно, без тени улыбки. — Я слышал, ты взялся за это дело. Соболезную. Правда, жертве больше, чем тебе.

Шакал промолчал. Он знал, что Аркадий Борисович был честным человеком в мире, где честность была роскошью. И он знал, что патологоанатом считает его, Шакала, главным злом этого отдела. Но сейчас ему нужна была информация.

— Что скажете? — спросил он, кивая на тело.

Аркадий Борисович натянул перчатки и присел рядом с телом, осторожно приподнял веко Анны.

— Смерть наступила от острой сердечной недостаточности, вызванной интоксикацией. Но не просто интоксикацией. Её отравили. Медленно, в течение нескольких часов. Я нашел следы редкого алкалоида — аконитин. Знаешь, что это?

— Яд, — сказал Шакал. — Растение.

— Верно. Волчий корень. В малых дозах его использовали для ритуальных целей, в больших — он убивает почти безболезненно, вызывая паралич дыхания. Она не кричала, не мучилась. Она просто заснула и не проснулась. — Аркадий Борисович посмотрел на Шакала. — Кто-то знал, что делает. Кто-то изучал токсикологию. Или кто-то из медицинских кругов.

Шакал кивнул, запоминая детали.

— Что-то ещё?

— Есть, — патологоанатом указал на руки Анны. — Посмотри на её ладони. Видишь?

Шакал приблизился. На ладонях были мелкие царапины, похожие на порезы от стекла или острых камней. И на одном из пальцев — грязь под ногтем. Светло-коричневая, с вкраплениями песка.

— Она пыталась бежать, — предположил Шакал. — Или сопротивлялась.

— Возможно. Но это не всё. — Аркадий Борисович вытащил из кармана маленький пакетик с образцом. — Я взял пробу из-под её ногтя. Там не просто грязь. Там частицы грунта с примесью глины и органики. Я отправил на анализ. Но знаешь, что меня удивило?

— Что?

— Этот грунт похож на тот, что я видел у тебя на даче года два назад. Помнишь, мы с тобой на шашлыки ездили? Там была такая же красноватая глина с песком, не характерная для этой местности. Ты привозил откуда-то.

Шакал побледнел. Дача. Его дача в пятидесяти километрах от города, в лесном массиве, где он отдыхал с семьёй и где редко бывал. Если Анна была там или если убийца принёс грунт с его дачи, чтобы оставить след, — значит, убийца знал, где он живёт. И был у него на участке. Или она была там.

— Это может быть совпадением, — сказал Шакал, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Конечно, — усмехнулся патологоанатом. — Всё может быть совпадением. Но я бы на твоём месте проверил дачу. — Он встал, снял перчатки и бросил их в медицинский пакет. — Я пришлю полный отчёт через день. Но, Дмитрий Сергеевич, есть ещё одна вещь. Я осмотрел её тело очень тщательно. И заметил кое-что странное.

— Что?

— На внутренней стороне бедра, под одеждой, у неё был вырезан кусок кожи. Аккуратно, хирургически. Примерно с ладонь. Кто-то взял у неё образец. Или сделал татуировку, но потом удалил. Не знаю, что это значит, но я подумал, что тебе стоит знать.

Шакал почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это был уже не просто ритуал. Это была системная работа. Кто-то брал образцы. Кто-то изучал её тело, как подопытную мышь. И этот кто-то оставил ей жизнь на несколько часов, чтобы она помучилась, а потом ввел яд, который убивал безболезненно. Это был не маньяк в классическом смысле. Это был кто-то, кто действовал с холодным расчётом.

— Спасибо, Аркадий Борисович, — сказал Шакал. — Я ценю вашу помощь.

— Не благодари, — ответил патологоанатом, направляясь к своей машине. — Я делаю это для неё. А не для тебя. Но знаешь что?

— Что?

— Если ты найдёшь убийцу, я, возможно, перестану считать тебя последним дерьмом. А пока — нет.

Он уехал, оставив Шакала на поляне с телом и чувством полной беспомощности. Шакал отошёл к дереву, прислонился спиной к шершавому стволу и закрыл глаза. В голове роились обрывки мыслей: яд, грунт, вырезанный кусок кожи, видео, записка. Всё это было связано. Но как?

Он открыл глаза и посмотрел на тело. Простыня уже слегка сдвинулась от ветра, обнажая её лицо. Анна выглядела так, будто просто спала. Но она не спала. Она была мертва. И он, Шакал, был причастен к её смерти, потому что взял деньги и отказался искать её, когда она ещё была жива. В его голове всплыл голос убийцы с видео: «Ты взял тридцать тысяч, чтобы не искать её, Шакал. Ты продлил её муки на три часа».

Три часа. Если бы он сказал «да» профессору, если бы он начал поиски в тот же день, возможно, он успел бы. Возможно, Анна была бы жива. А сейчас он стоял над её телом и чувствовал, как тяжесть вины давит на плечи, как физический груз.

Он отошёл от поляны, вышел за ленту ограждения и закурил. Дрожащими руками он достал телефон и набрал номер профессора. Трубку взяли не сразу. Голос Серебрякова был глухим, сдавленным.

— Алло?

— Профессор, это майор Нечаев.

— Я знаю, — сказал старик. Голос его дрожал, но в нём не было истерики. Только глубокая, всепоглощающая печаль. — Мне уже позвонили. Я знаю, что моей Анны больше нет. Я знаю, что вы не помогли.

Шакал не нашёл, что ответить. Он хотел сказать, что сожалеет, что винит себя, что сделает всё, чтобы найти убийцу. Но слова застряли в горле, как кости.

— Профессор, — начал он, — я должен вам кое-что сказать. Я взял ваши деньги. Я взял конверт. Это правда. Я не хочу, чтобы вы думали, что я был честен с вами.

В трубке повисла тишина. Потом старик тяжело выдохнул.

— Я знаю, что вы взяли, майор. Я сам положил их в папку. Я хотел, чтобы вы искали. Я готов был заплатить любую цену. Но теперь это не имеет значения. Она мертва. И ничьи деньги не вернут её.

— Я найду убийцу, — сказал Шакал, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Клянусь вам.

— Не клянитесь, — горько усмехнулся профессор. — Клятвы ничего не значат. Моя дочь умерла, потому что кто-то решил, что она знает слишком много. И знаете что, майор? Я думаю, что вы тоже знаете слишком много. И вы следующий.

Он положил трубку. Шакал смотрел на телефон, по которому раздались гудки, и чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Профессор прав. Убийца уже показал, что может добраться до любого. И следующей целью, вероятно, будет тот, кто осмелится копать.

Он затушил сигарету и направился к своей машине. Надо было ехать в управление, оформлять документы, запрашивать экспертизы. Но перед этим — дача. Надо было понять, что там делал убийца. Или кто там был.

Он уже садился в машину, когда заметил под дворником оставленный конверт. Белый, такой же, как тот, что был на столе. Шакал оглянулся — никого. Парк пуст. Он взял конверт, вскрыл. Внутри была фотография — чёрно-белая, старая, снятая явно на плёночный фотоаппарат. На ней был запечатлён он, Шакал, лет двадцать назад, в форме лейтенанта, с широкой улыбкой, стоящий рядом с другим офицером. Майор Селиванов. Его наставник. Тот, кто покончил с собой после того, как Шакал подписал ложный рапорт.

На обороте фото было написано: «Узнаёшь, Шакал? Я — его сын. Я пришёл забрать то, что ты у него украл. Сначала я забираю твоих. Потом — твою жизнь. Игра продолжается».

Шакал выронил фотографию, и она упала в грязь. Он смотрел на неё, не в силах пошевелиться. Сын Селиванова. Значит, это не просто маньяк, не просто убийца. Это месть. Холодная, рассчитанная, мстительная, в которой он, Шакал, был главной целью. Анна Серебрякова стала лишь инструментом, чтобы напомнить ему о его грехах.

Он поднял фотографию, стёр с неё грязь и спрятал в карман. Потом сел в машину, завёл двигатель и, не глядя в зеркало заднего вида, рванул с места. Ему нужно было в город. Нужно было найти этого сына Селиванова. Но сначала — в управление. Ему нужно было взять старые дела, найти информацию, понять, где живёт тот, кто объявил ему войну.

На выезде с парковки он заметил мужчину в тёмной одежде, стоящего у дерева и смотрящего в его сторону. Мужчина держал в руке телефон, будто снимал. Шакал притормозил, развернулся, но мужчина уже скрылся за кустами. Его не было видно. Шакал вдавил педаль газа в пол, но когда он обогнул дерево, там уже никого не было. Только свежие следы на траве, указывающие в сторону старой оранжереи.

Шакал не стал преследовать. Он знал: его предупредили. Его наблюдали. Вся его жизнь теперь была под прицелом, и каждый его шаг — на плёнке.

Он поехал в управление, сжимая руль так, что побелели костяшки. На заднем сиденье лежала папка с материалами дела, и в ней — фотография Анны, с которой начиналась эта история. Он знал, что она не последняя. Что будут ещё жертвы, если он не остановит убийцу. И он знал, что его собственные коллеги, возможно, уже готовят ему удар в спину.

Но сейчас он должен был идти вперёд. Единственным оружием, которое у него осталось, была правда. Та, правда, которую он так долго прятал от всех, включая самого себя. И он должен был найти её раньше, чем сын Селиванова найдёт его.

Вечером он позвонит жене и скажет, чтобы она уезжала с сыном. Ночью он будет копаться в архивах. А утром начнётся охота.

Шакал, герой опер по прозвищу Шакал, циничный циник, который сливал дела ради взяток, наконец, осознал, что стал добычей. И он будет бороться до конца. Потому что у него нет другого выбора.