Шакал проснулся от того, что кто-то настойчиво долбил в дверь его кабинета. Долбил не кулаком — костяшками, с каким-то бюрократическим ритмом, будто выстукивал шифр. Он приоткрыл один глаз и увидел над собой белёсый потолок с трещиной, похожей на карту реки. Второй глаз открывать не хотелось — там, внутри черепа, уже разворачивался маленький, но настырный оркестр ударных инструментов.
— Есть там кто? — раздался приглушённый голос за дверью. — Дмитрий Сергеевич, вы на месте?
Шакал, он же Дмитрий Сергеевич Нечаев, майор полиции, он же для своих — просто Шакал, с трудом приподнялся на локте. Диван, на котором он провёл ночь, был старым, продавленным, пахло потом, табаком и ещё чем-то сладковатым — вчерашним виски, пролитым на обивку. Он посмотрел на часы. Половина десятого. Он должен был быть на работе в девять. Но вчера был день рождения Жеки, и они отмечали его в баре до трёх ночи, а потом Шакал притащился сюда, потому что не хотел видеть жену. Или жена не хотела видеть его — какая разница.
— Иду, иду, — прохрипел он, садясь и растирая лицо ладонями. Щетина колола пальцы. Он бросил взгляд на зеркало, висящее на стене, и увидел своё отражение: опухшие веки, красные белки, давно немытые русые волосы, торчащие во все стороны. Сорок два года, а выглядит на все пятьдесят. И плевать.
Дверь продолжали долбить. Шакал нашарил под диваном ботинки, натянул их на босу ногу, поднялся и, пошатываясь, пошёл открывать. На пороге стоял стажёр — Паша, зеленый мальчишка лет двадцати, в новенькой форме, которая была ему велика, с треугольным лицом и испуганными глазами кролика, застигнутого фарами грузовика.
— Дмитрий Сергеевич, к вам посетитель, — сказал Паша, стараясь не смотреть на небритое лицо начальника. — Профессор Серебряков. Он уже час сидит в приёмной.
— И что? — зевнул Шакал, демонстративно не прикрывая рта. — У нас пожар? Кто-то умер?
— Нет, но он очень настойчив. Говорит, пропала дочь.
Шакал поморщился. Очередная пропажа. Сбежала с любовником, загуляла, или просто забыла позвонить папеньке. В девяноста процентах случаев так и было. Остальные десять — это реальные неприятности, но они обычно решаются без особого шума. Ему не хотелось иметь дело с перепуганным стариком, который будет требовать, чтобы его бросили на поиски целого отдела.
— Скажи, чтоб подождал, — буркнул Шакал. — Я через пять минут выйду.
Паша кивнул и исчез. Шакал закрыл дверь и подошёл к умывальнику, который был в углу кабинета — позорное наследие советских времён. Он пустил ледяную воду, плеснул на лицо, потом долго смотрел в зеркало на свои глаза — серые, с желтизной вокруг зрачков. Глаза убийцы, говорили ему когда-то. Глаза человека, который перестал чему-либо удивляться.
Он надел рубашку, которую вчера, кажется, снял за неимением свежей, натянул пиджак, в котором ночевал, и провёл ладонью по волосам, чтобы хоть немного пригладить их. Пахло от него вином и несвежей одеждой, но ничего, для приёмной сойдёт. Он вышел из кабинета и направился по коридору в общую приёмную, где сидели посетители.
Отделение было типичным для этого района: обшарпанные стены, дешёвые пластиковые стулья, запах казёнщины и дезинфекции. Из открытого окна тянуло бензином и пылью. На скамейке у стенки сидели двое: тучная женщина с ребёнком на руках — видимо, жаловалась на соседей — и старик, которого Шакал сразу узнал по описанию. Профессор. Седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, пенсне на тонкой цепочке, старый, но дорогой костюм, от которого почему-то пахло нафталином. Старик сидел прямо, как аршин проглотил, и нервно сжимал в руках кожаную папку.
Шакал подошёл к стойке, за которой дежурила секретарша Галя — женщина лет пятидесяти, с вечным недовольством на лице.
— Галя, у меня тут бумаги с утра? — спросил он.
— Нет, Дмитрий Сергеевич, только этот гражданин, — Галя кивнула на профессора. — Сидит уже час, не уходит.
Шакал вздохнул и подошёл к профессору. Тот мгновенно вскочил, чуть не уронив папку.
— Майор Нечаев? — голос у него был высокий, дрожащий. — Я — профессор Серебряков, Илья Борисович. Я звонил вчера, мне сказали, что вы занимаетесь пропавшими людьми.
— Занимаюсь, — Шакал окинул его взглядом. — Вы по какому вопросу?
— Моя дочь, Анна, — профессор заговорил быстро, сбивчиво, — она не вернулась домой вчера вечером. Она всегда звонит, если задерживается. Я звонил ей на мобильный — он отключён. На работу звонил — сказали, она ушла в четыре и больше не появлялась. Я уже подал заявление в дежурную часть, но мне сказали подождать трое суток, а я не могу! Она никогда не пропадала, никогда!
Шакал слушал его в пол-уха. Стандартная история. Папаша-наседка, дочка-бунтарка. Может, у неё парень есть, или она решила уйти от отцовского гнёта. Он видел таких тысячи раз.
— Профессор, — перебил он, стараясь говорить спокойно, но с лёгкой усталостью, — давайте по порядку. Возраст дочери?
— Двадцать четыре.
— Замужем? Есть парень?
— Нет,… то есть я не знаю, но она мне ничего не говорила, она очень скрытная, но…
— Она уходила из дома раньше? Может, уезжала на выходные без предупреждения?
— Никогда! Она очень ответственная, она работает в университете, лаборантом, у неё научная работа…
— Работа — это хорошо, — Шакал почувствовал, что голова начинает болеть. — Слушайте, профессор, в девяносто девяти случаях из ста подобные пропажи заканчиваются через пару дней, когда девушка просто решает проветриться. Тем более, она взрослая, не ребёнок. Давайте я возьму ваше заявление, но официально мы можем начать поиски только через три дня, если она не объявится. Таков порядок.
Профессор побледнел. Его пальцы, державшие папку, дрожали.
— Но я прошу вас… — голос его сорвался. — Я заплачу! — он вдруг сунул руку в карман пиджака и вытащил конверт. Толстый, желтоватый. — Я знаю, как это работает. Я дам вам сколько надо, только найдите её, пока не поздно!
Шакал замер. Конверт был явно с деньгами — много денег. И он знал, что вокруг есть люди. Галя смотрит. Паша, который как раз вышел из кабинета, таращится. Прямо сейчас брать было нельзя — слишком открыто.
— Профессор, уберите это, — сказал он, понизив голос и стараясь придать ему строгость. — Я не беру денег за службу. Вы что, подумали, что я какой-то продажный?
Старик сунул конверт обратно, но так и не спрятал — оставил его в папке, которую сжимал перед собой.
— Я прошу вас, майор, — повторил он. — Я чувствую, что с Анной что-то случилось. У меня сердце болит. Пожалуйста.
Шакал вздохнул. Он видел, как старик готов на всё, даже на унижение. И с одной стороны, это вызывало в нём что-то похожее на жалость — давно забытое чувство. Но с другой — он знал, что ввязываться в это дело сейчас — только потерять время. У него и так есть висяки, которые надо закрывать, и «жирные» дела, которые дают реальный доход.
— Давайте так, — сказал он, протягивая руку. — Вы пишете заявление, я его принимаю. Буду держать вас в курсе. Если через два дня она не найдётся — мы начнём розыск по полной.
Он взял папку из рук профессора, заметив краем глаза, как тот неловко пытается сунуть конверт внутрь, будто надеясь, что Шакал всё-таки его заметит и возьмёт. Шакал сделал вид, что не видит.
— Спасибо, — сказал профессор, и в его голосе звучала горькая благодарность обречённого, который уже понял, что его отфутболили, но не хочет терять надежду. — Я буду ждать.
Он вышел из приёмной, и Шакал проводил его взглядом. Худой, ссутулившийся, с папкой в руках, которая теперь содержала не только заявление, но и взятку, которую он пытался всучить. Шакал знал — конверт так и останется в папке. Он вернётся в кабинет, откроет, и там будет аккуратно сложенная пачка купюр. Тридцать тысяч, не больше. Подумаешь, мелочь. Но мелочь, которая не пахнет.
— Галя, — повернулся он к секретарше, — у меня больше никого нет?
— Больше нет, — ответила она, не поднимая головы. Она уже всё видела. Она всегда всё видит, но молчит — за это Шакал её и ценил.
Он направился обратно в кабинет, на ходу заглянув в папку. Так и есть — внутри лежал конверт. Он вошёл, закрыл дверь, сел за стол и вытащил его. Прямо сейчас, не откладывая. Запах денег — особенный, чуть сладковатый, с примесью старой бумаги и типографской краски. Он отсчитал — ровно тридцать пять тысяч. Профессор был щедрее, чем казался. Или отчаяннее.
Шакал сунул деньги в ящик стола, под старые ведомости, и взял заявление. Написанное ровным, аккуратным почерком, с датами, временем, приметами. Анна Ильинична Серебрякова, двадцать четыре года, лаборант НИИ физики твёрдого тела, рост 168, волосы каштановые, глаза серо-зелёные. На обороте — фотография. Шакал взял её, повертел. Милое лицо, умные глаза, лёгкая улыбка. Такие девушки часто становятся жертвами собственной наивности. Или наоборот — они слишком много знают.
Он хотел было бросить заявление в сейф к остальным «зависшим», но что-то заставило его задержаться. Он посмотрел на фото ещё раз. Анна. В ней было что-то особенное — не внешность, а взгляд. Словно она видела что-то, что другие не замечали. Или словно она хотела что-то сказать, но не успела.
— Чушь, — буркнул он себе под нос, закрывая папку и бросая её в ящик стола. — Ещё один папаша-истерик.
Он открыл свой ежедневник, посмотрел список дел на день. Надо было съездить на встречу с опером из соседнего района — у них там было дело о краже, которое можно было «решить» за долю. Надо было переговорить с Жекой, чтобы тот подсуетился с документами по старому подозреваемому. И надо было обязательно заехать к любовнице — она вчера была обижена, что он не пришёл к ней, а ушёл пить с Жекой. Бабы — это проблема, которая требует постоянного вложения ресурсов, а ресурсы всегда ограничены.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел вниз. На улице начинался день. Люди спешили по своим делам, автомобили стояли в пробке, где-то во дворе лаяла собака. Обычный день в большом городе. И где-то там, может быть, действительно бродит его дочь, или лежит в подвале, или уже мертва. Но это не его дело. Точнее, это его дело, но он решил, что это не его дело, потому что ему платят за то, чтобы он решал, какие дела брать, а какие нет. И сегодня он решил не брать.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.
Вошел Жека — его напарник и, по совместительству, лучший друг. Евгений Козырев, старший лейтенант, молодой, но уже имеющий репутацию человека, который умеет договариваться. Он был высок, подтянут, всегда хорошо выбрит и пах дорогим одеколоном. Сейчас, однако, он выглядел свежее Шакала, но тоже слегка помятым.
— Шакал, ты чё, вчера так накидался, что до сих пор не отошёл? — Жека хлопнул его по плечу и рухнул на стул. — Галя сказала, к тебе старик приходил. Что хотел?
— Да так, бред, — Шакал отвернулся от окна и сел за стол. — Дочь пропала. Просил найти.
— И что?
— А ничего. Взял заявление, положил в стол. Будет лежать, как и все такие.
Жека хмыкнул, достал сигарету, но закуривать не стал — оглянулся на пожарную сигнализацию.
— И деньги взял? — спросил он почти безразлично.
— Взял, — признался Шакал, и они оба усмехнулись. — Тридцать пять. Не густо, но старик явно не богат. Пенсия у него, наверное, вся.
— А дочка? Красивая?
— Фотку посмотри, если хочешь, — Шакал кивнул на ящик, но не стал открывать. — Нормальная. Но это не наша тема. У нас есть дела поважнее.
— Согласен, — Жека почесал затылок. — Кстати, насчёт того дела с фирмой «Алмаз» — ты обещал сегодня перетереть с их юристом.
— Помню. — Шакал взглянул на часы. — Через час у меня встреча. А ты пока приведи в порядок отчёт по тому неудачнику, который попался на краже со склада. Я хочу, чтобы он сел по-крупному, а для этого нужны железные доказательства.
— Сделаем, — Жека встал и направился к выходу. — Шакал, а ты в порядке? Выглядишь херово. Может, тебе отдохнуть?
— Я всегда выгляжу херово, это мой стиль, — огрызнулся Шакал, но в голосе не было злости. — Иди уже, не мешай.
Жека вышел. Шакал остался один. Он снова взглянул на ящик, где лежала папка профессора. Что-то внутри него, что-то древнее, что ещё не выжгли годы цинизма, шевельнулось, шепнуло: «А что, если он прав? Что, если с ней, правда, случилось?»
Но он придавил этот голос, как таракана. Сделал себе мысленную заметку: «Завтра посмотрю её дело, если останется время. Или послезавтра. Или никогда».
Он вытащил из нижнего ящика бутылку минералки, сделал глоток, пытаясь унять головную боль. Сегодня он будет делать деньги. Сегодня он будет жить. А всё остальное — пусть горит синим пламенем.
Через час он сидел в кафе с юристом «Алмаза», обсуждал размер «комиссионных» за то, чтобы закрыть дело, которое могло подставить руководство фирмы. Сумма была солидная — в пять раз больше, чем профессорские жалкие тридцать тысяч. И Шакал чувствовал себя уверенно, спокойно, как хищник, который знает, что он на вершине пищевой цепочки.
Он не знал, что в этот самый момент, в подвале старого здания на окраине города, Анна Серебрякова открыла глаза и увидела перед собой холодный блеск лезвия.
Она попыталась закричать, но кляп во рту не давал произнести ни звука. А над ней нависала тень, которая медленно, со вкусом, начала снимать с неё одежду, приговаривая:
— Твой отец заплатил Шакалу, чтобы он тебя искал. Только он не ищет. Он пьёт кофе в кафе и считает чужие деньги. Понимаешь, какая ирония?
Но Шакал не слышал этого. Он пил кофе, смеялся над шуткой юриста и думал о том, как потратит гонорар. Он был абсолютно уверен, что этот день ничем не отличается от сотен других. Что завтра будет так же. Что он неуязвим.
Но он не знал.
О проекте
О подписке
Другие проекты