Пётр Ильич вышел, громко хлопнув дверью. Анна осталась сидеть за столом. Она прекрасно понимала: он прямиком направится к Соколову. И тогда у неё начнутся серьёзные проблемы. Но поступить иначе она просто не могла — это было выше её сил.
Спустя час в кабинет вошла Марина.
Она скользнула внутрь бесшумно, как всегда, прижимая к себе папку. Волосы, собранные в небрежный хвост, всё равно выбивались и торчали в разные стороны, а на халате темнело знакомое кофейное пятно. Марина вечно держала в руках чашку — и вечно проливала содержимое.
— Привет, — тихо сказала она. — Как ты?
— Пока дышу, — ответила Анна, чуть криво улыбнувшись.
— Пётр Ильич?
— Угрожал увольнением.
— И что ты?
— Сказала: пусть увольняют.
Марина тяжело вздохнула и опустилась на стул.
— Анна, ты ведь понимаешь, что он не бросает слов на ветер. Он уже звонил Соколову — я слышала, как он кричал в трубку.
— И что пообещал Соколов?
— Что если заключение не перепишут, он «примет меры».
— Пусть принимает.
Марина посмотрела на неё с тревогой, в её взгляде читалась смесь страха и восхищения.
— Ты правда не боишься?
— Боюсь, — призналась Анна после короткой паузы. — Очень боюсь. Но не настолько, чтобы исказить правду.
Она помолчала, потом кивнула на папку в руках подруги.
— Это результаты?
— Да, — кивнула Марина. — Я провела анализ крови той девушки. И ещё несколько дополнительных тестов — на всякий случай.
— И что там?
Марина раскрыла папку. На листах теснились цифры, графики, запутанные схемы. Анна не была химиком, но умела видеть главное. И то, что она увидела, заставило её внутренне похолодеть.
— Что это? — спросила она, сдерживая дрожь в голосе.
— Яд, — спокойно, но твёрдо ответила Марина. — Синтетический и очень редкий. В стандартных панелях его не поймать. Я обнаружила его только благодаря расширенному спектральному анализу.
— Насколько редкий?
— Настолько, что его не купишь ни в аптеке, ни на чёрном рынке. Его нужно синтезировать в лаборатории. А для этого требуются специфические знания и оборудование.
Анна откинулась на спинку стула. В голове стремительно складывалась мрачная мозаика: яд, кропотливая работа, расчёт. Кто-то потратил немало времени и сил, чтобы убить эту девушку — и сделать так, чтобы смерть выглядела как банальная передозировка. Но зачем? Кому она встала поперёк дороги?
— Марина, — медленно произнесла Анна. — Ты раньше встречала такой яд?
Подруга замялась, отвела взгляд, будто стыдясь собственной догадки.
— В чём дело? — насторожилась Анна. — Ты что-то знаешь?
— Не уверена… — пробормотала Марина. — Но неделю назад мне приносили анализы из онкологического центра. Молодая девушка. Показатели были странными, но я тогда не придала этому значения. Решила, что это ошибка или особенность лечения. А теперь… теперь всё выглядит иначе.
— Кто была та девушка?
— Не знаю. Анализы шли анонимно. Но картина… она совпадает. Тот же почерк. И яд этот же.
Анна встала и принялась ходить по кабинету. Внутри поднималась тёмная волна — не паника, а холодная, яростная решимость. Злость не на Марину, не на жертву, а на тех, кто хладнокровно обрывает жизни и думает, что останется безнаказанным.
— Слушай, — сказала она, останавливаясь напротив подруги. — Сделай ещё один анализ. Максимально точный.
— Могу, — кивнула Марина, но в её голосе прозвучала тревога. — Только это займёт время. И нужны редкие реактивы. У нас их нет.
— Найди любой ценой.
— Анна, это рискованно.
— Знаю.
Марина долго смотрела на неё, будто пытаясь прочесть что-то за стальной маской спокойствия. В её глазах мелькнул страх — но следом вспыхнули уважение и преданность.
— Хорошо, — проговорила она наконец. — Я всё сделаю.
Она вышла. Анна снова опустилась на стул и закрыла лицо ладонями. Мысли метались, сплетаясь в тугой узел: яд, дочь чиновника, онкологический центр. Всё было связано, но нити пока не желали складываться в единую картину. Она не знала, как они переплетаются. Пока не знала.
Вечером Анна вернулась домой позже обычного. Квартира встретила её звенящей тишиной и уютным, почти издевательским запахом жареной картошки. Валерий стоял у плиты в фартуке и что-то помешивал в сковороде. Это выглядело странно, почти чуждо: Валерий редко готовил. Обычно он приходил поздно, молча доставал что-то из холодильника и уходил в комнату, чтобы до утра смотреть телевизор. Сегодня всё было иначе.
— Ты чего это? — спросила Анна, снимая пальто.
— Решил приготовить ужин, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты опять задержалась.
— Работы много.
— Я в курсе.
Анна замерла, почувствовав подвох.
— Откуда?
Валерий повернулся. Высокий, худой, с усталыми, будто выцветшими глазами. Когда-то в нём была притягательная сила, теперь осталась только усталость.
— Мне звонил Пётр Ильич, — сказал он спокойно, но от этой спокойной интонации стало только страшнее. — Он рассказал, что ты поставила «насильственная смерть» и отказываешься менять формулировку. Сказал, что Соколов вне себя от ярости.
— Он не имел права тебе звонить.
— Имел. Я твой муж. Он надеялся, что я смогу тебя образумить.
— Ну и как? — Анна скрестила руки на груди, словно выстраивая невидимую стену. — Собираешься меня «образумливать»?
Валерий выключил плиту. Подошёл к ней. В его взгляде не было ни страсти, ни гнева — только глубокая, выматывающая усталость.
— Анна, — произнёс он тихо. — Ты не оперативник. Ты эксперт. Это не твоя битва.
— Моя, — резко ответила она. — Потому что я видела её на столе. Видела следы на запястьях, видела, как её тело кричало о том, что с ней сделали. Я не стану писать «несчастный случай». Это будет не просто ошибкой — это будет соучастием.
— А если тебя уволят?
— Значит, уволят.
— А если с тобой что-то случится?
Анна запнулась. Она гнала эту мысль, прятала её в самые тёмные углы сознания. А теперь Валерий произнёс её вслух — и от этого она стала пугающе реальной.
— Со мной ничего не случится, — сказала она, но голос предательски дрогнул.
— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Соколов — не просто чиновник. У него есть связи, деньги, люди. Он умеет делать так, что человек просто исчезает.
— Я не боюсь.
— А я боюсь, — впервые за долгое время в его голосе прорвалось настоящее чувство. — Боюсь за тебя и за нас.
— Нас уже нет, — тихо, почти шёпотом произнесла Анна.
Валерий опустил глаза. Не стал спорить. Потому что оба знали: их брак давно превратился в привычку, в тихое сосуществование двух уставших людей, которым проще оставаться рядом, чем учиться жить порознь.
— Я не хочу, чтобы ты в это лезла, — повторил он.
— Уже влезла.
— Тогда не жди, что я буду тебя прикрывать.
— И не жду.
Он ушёл в комнату. Анна осталась на кухне. Села за стол, налила себе чашку остывшего чая. Кот Васька подошёл, потёрся о её ноги, потом вспрыгнул на колени и уютно свернулся. Его тепло было единственным настоящим теплом в этой квартире.
Анна думала о Марине . О том, как подруга согласилась помочь, прекрасно понимая, чем это грозит. Почему? Потому что она верила в справедливость. Потому что не умела закрывать глаза на зло. Потому что была настоящей подругой.
Думала о Петре Ильиче — о том, как система постепенно стирает из человека всё, что делало его хорошим специалистом. Страх и желание выжить заставляют его лгать, обходить острые углы, делать вид, что ничего не происходит.
Думала о Соколове — о его власти, ярости и уязвимости. Чиновники боятся скандалов. Если она сможет доказать, что его дочь была убита, он не посмеет открыто тронуть её — потому что любой удар по ней обернётся ещё большим разоблачением.
И, наконец, она думала о самой девушке — Соколовой. Что она сделала такого, что кто-то решил её убрать? Почему выбрали именно яд? Это оружие расчётливых людей — тех, кто хочет остаться в тени, кто не желает пачкать руки, но не испытывает ни малейших угрызений совести.
Допив чай, Анна поставила чашку в раковину и прошла в комнату. Валерий лежал с закрытыми глазами — спал или притворялся. Она легла рядом, но не прикоснулась к нему. Лежала, глядя в тёмный потолок, и думала о том, что завтра начнёт собственное расследование. Она не знала, с какой стороны подступиться. Но знала точно: она не отступит.
Утром она пришла на работу раньше всех. В морге царила привычная, почти благоговейная тишина. Тела ждали своей очереди в холодильниках, словно терпеливые свидетели чужой боли. Анна прошла в лабораторию. Марина уже была там. Вид у неё был измученный, но глаза горели тем самым упрямым огнём, который Анна так ценила.
— Я сделала анализ, — сразу сказала Марина. — Тот самый, максимально точный. Подтверждаю: это яд. И он вводился не однократно.
— Что ты имеешь в виду?
— Следы есть в разных тканях. Это значит, что её травили постепенно. Возможно, неделю. А может, и две. Она умирала медленно, капля за каплей.
У Анны внутри всё заледенело.
— То есть убийца хотел, чтобы всё выглядело как передозировка, — проговорила она, словно пробуя слова на вкус.
— Именно, — кивнула Марина. — И ещё… Я перепроверила те анонимные анализы из онкоцентра. Это была она, а самая девушка тогда она ещё была жива.
Анна закрыла глаза. Пазл наконец начал складываться. Девушку травили. Она обращалась в онкологический центр. Её анализы случайно попали к Марине. И Марина увидела то, что не предназначалось для чужих глаз. А потом девушка умерла.
— Понимаешь, что это значит? — спросила Анна.
— Понимаю, — голос Марины дрогнул, но она не сломалась. — Это значит, что теперь мы обе под ударом.
— Да. Но это также значит, что у нас есть доказательства. Нужно найти того, кто всё это организовал.
— Но как? У нас почти ничего нет.
— Найдём. Я найду.
Она вышла из лаборатории. Коридор был пуст, звуки растворялись в тишине. Подойдя к окну, Анна посмотрела на улицу. Город, как всегда, был серым — будто выцветшим от времени и равнодушия. Но сегодня она видела его иначе. Он больше не казался просто унылым. Он был опасен. В нём жили люди, способные убивать — и не собирающиеся останавливаться.
Вернувшись в кабинет, Анна достала блокнот и вывела чёткими буквами: «Соколова. Яд. Онкоцентр». Потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, добавила: «Стеклянный дом». Она сама не знала, почему написала эти слова. Но интуиция подсказывала: в них скрыт ключ.
За окном гудел промышленный город. Где-то надрывно ревел заводской гудок. Где-то проехала тяжёлая машина.. Анна не знала, где именно. Но твёрдо знала одно: она отыщет правду.
О проекте
О подписке
Другие проекты