Глава 2

Ночью мне приснился родной терем. Мы с Яром, маленькие, беззаботные, перемазанные чем-то сладким, бежали по узким деревянным ступеням на самый верх высокой смотровой башни, торчавшей над жилыми хоромами, как гигантский скворечник. А нам вслед неслись крики старой няньки.

Она стояла внизу и кричала что-то о грязных щеках, о недоеденной каше, которую мы бросили на столе, и о том, что наследники знатного рода так себя не ведут.

Мы не вслушивались в ее слова. Сейчас нам было не до них, ведь над теремом кружил отец.

Самый добрый, самый мудрый, самый любимый на свете.

Его большие черные крылья в свете утреннего солнца казались выточенными из блестящего обсидиана, а голос, громкий, хриплый, пронзительный, звучал, как самая сладкая музыка. Он улетел из дома семь дней назад, и мы с братом жутко по нему скучали. Няня говорила, что отец вернется не скоро, а он, гляди-ка, сумел пораньше завершить свои важные дела и тут же примчался домой.

Толкаясь локтями, мы выскочили на башенную площадку и, радостно закричав, замахали отцу руками.

«Летите ко мне, воронята!»

Мы с братом резво вскочили на широкие перила и, перекинувшись в воздухе, взмыли в небесную высь…

Когда я проснулась, за окном еще было темно, а часы на мобильном телефоне показывали шестой час утра.

Забавно. За все эти годы отец приснился мне лишь во второй раз. Впервые он явился в мой сон накануне моего перехода на Землю – ровно через пять месяцев после своей казни. И выглядел в нем таким же, каким я помнила его в детстве – сильным, величественным, молодым…

Брата, наоборот, я видела во сне часто, особенно после наших дистанционных бесед. Вчера я снова устроила с ним сеанс зеркальной связи – очень уж хотелось поделиться последними новостями.

– Выходит, твое досрочное освобождение провалилось, – мрачно сказал Ярополк, когда я все ему рассказала.

– Ты не представляешь, как мне обидно! – я дважды моргнула, чтобы не разреветься от злости. – Я ведь все распланировала. Я сняла нам квартиру, мысленно в ней обустроилась… Яр, я больше не могу оставаться в этом доме! Меня от него тошнит. Я не могу смотреть на его дурацкие стены, дурацкие окна, дурацкую мебель! Честное слово, я не выдержу, и сравняю эту выгребную яму с землей!

– Это у тебя-то выгребная яма? – грустно усмехнулся брат. – Видела бы ты, в какой дыре содержат меня! У тебя есть мягкая кровать, красивая одежда и сколько угодно вкусной еды. А я сплю на жесткой лавке, в дождь и в снег ношу рваную рубаху и драный зипун, и, как собака, питаюсь объедками с хозяйского стола. Хотя, нет. Собак мой хозяин кормит гораздо лучше, чем меня, и относится к ним намного сердечнее.

Я глубоко вздохнула.

– Прости, Яр. Прости, пожалуйста. Просто… я… Я не ожидала, что все так получится. Обрадовалась, дуреха…

– Вдохни, выдохни и успокойся. Вира, тебе осталось потерпеть всего шесть месяцев. Для нас с тобой это тьфу, ерунда. Глазом моргнуть не успеешь, как освободишься. К тому же Филя – не Антон Егорович. Ты говорила, он человек образованный. Быть может, общаться с ним окажется интереснее, чем с его покойным дедом.

Это точно. По крайней мере, скучно не будет ни мне, ни ему.

Суворин оставил меня в покое только поздно вечером. После фокуса с летающим стулом он потребовал помыть при помощи магии тарелку, а потом внимательно наблюдал, как она подставляет под струю воды фаянсовые бока. Затем я таким же образом чистила картошку, варила кофе и пылесосила в гостиной ковер. Все это приводило Суворина в незамутненный детский восторг.

– Вы можете сделать вообще, что угодно? – спросил он у меня.

– Нет, – я качнула головой. – Только в рамках разумного.

– Например?

– Например, я не могу достать вам с неба Луну. Законы физики в этом случае гораздо сильнее меня.

– Ясно. А вылечить болезнь сумеете?

– Смотря какую. Человеческий организм очень хрупок. Чтобы его исцелить, надо понимать, как он работает, а я в медицине пока не очень искусна. Лечить рак или, скажем, аневризму я сейчас не рискну, потому что никогда этим не занималась. Однако я могу восстановить сломанную кость, почистить кровь или исцелить печень.

– Тоже немало, – уважительно кивнул Суворин. – Надо полагать, вы разбираетесь в костях и печени, потому что у моего деда были с ними проблемы?

– Да. Антон Егорович любил ломать ноги и пальцы на руках. А печень не выдерживала его любви к водке и коньяку.

Филипп хмыкнул.

– С глазами вы когда-нибудь работали?

– Бывало.

– Мои можете посмотреть? Последние два года у меня неприлично быстро падает зрение.

Суворин снял очки. Я подошла к нему ближе и, повернув его голову к свету, всмотрелась в его глаза.

– Астигматизма у вас нет. Катаракты тоже, хрусталик вполне нормальный. Внутриглазное давление такое, как надо. Немного ослаблены мышцы, и слишком вытянутая форма роговицы. У вас близорукость, да?

– Да. Миопия средней степени.

– Сейчас поправим.

Крошечные искорки волшебства сорвались с моих пальцев и вместе с лучами света нырнули в его зрачки. Филипп удивленно моргнул, протер глаза, потом моргнул снова.

– Родственникам и друзьям скажете, что вам сделали лазерную коррекцию, – произнесла я, усаживаясь на диван.

– Невероятно, – Суворин обалдевшим взглядом посмотрел на ставшие ненужными очки. – Это действительно волшебство… Виринея, вы уникум! Чудо природы!

– Вовсе нет, – я усмехнулась. – Таких как я много. Например, в моей семье магией владели все.

– Правда?.. Но соседка сказала, что семьи у вас не осталось… Напомните, какая у вас фамилия?

– У меня нет фамилии.

– А… В каком смысле?

– В прямом. Там, откуда я родом, фамилии не используются.

– Вы родились в другой стране?

– Я родилась в другом мире.

Суворин несколько секунд молча смотрел мне в лицо. Потом уселся рядом и потребовал:

– Объяснитесь. Только, пожалуйста, будьте честной.

Я пожала плечами.

– В вашем мире магия разлита в воздухе, но ею почти никто не пользуется. Здесь мало природных волшебников и целая прорва шарлатанов, которые выдают себя за чародеев. В моей реальности все иначе. Обычные люди составляют чуть больше половины населения, а остальные – колдуны. Вас удивляет наличие других измерений, Филипп? Да, жители Земли в этой вселенной не одиноки. На данный момент известны девять реальностей, которые находятся рядом, как лепестки одного цветка. Возможно, на самом деле их гораздо больше, но утверждать наверняка я не буду. Некоторые миры соприкасаются друг с другом, и маги научились между ними перемещаться.

– Погодите. Получается, на здешних улицах могут находиться пришельцы из других измерений?!

– Могут. Но это вовсе не обязательно. Мои сограждане, например, в ваш мир совсем не рвутся.

– Почему?

– Потому что здесь все чужое. Менталитет, порядки, уровень развития науки и цивилизации – все это сильно отличается от того, к чему мы привыкли. Единственное, что более менее одинаковое – это природа. Но и только. Земля нам не интересна, Филипп. У нас есть свой мир, и нам в нем хорошо. Хотя… Иногда параллельные измерения используются, как место ссылки. Наши правительства высылают туда политических преступников, которых по каким-то причинам нельзя казнить или оставить на родине.

Взгляд Суворина стал подозрительным.

– Выходит, вы тоже преступница, Виринея?

– Да.

– И что же вы натворили?

– Конкретно я – ничего. В государстве, где я жила, был поднят мятеж против законной власти, и мой отец его поддержал. Мятеж подавили, его организаторов обезглавили, а их семьи арестовали. Мы с братом пытались доказать, что не имели к восстанию никакого отношения, но нам не поверили. Казнить, правда, не стали, зато отправили в ссылку.

– Ваш брат тоже находится на Земле?

– Нет. Нас сослали в разные измерения.

– Понятно, – Суворин кивнул, а потом поднял руку и указал на свой перстень. – Теперь объясните, что это за штука?

– Это мой ошейник. Или, если угодно, кандалы. По решению суда, я должна не просто жить на Земле, а быть рабыней одного из его жителей. На это кольцо наложены чары, которые не позволяют уйти от хозяина, пока он меня не отпустит.

– Как интересно, – Филипп задумчиво почесал подбородок. – Значит, мой дед был для вас не работодателем, а рабовладельцем?

Я кивнула.

– Но почему он? Почему перстень отдали именно ему?

– Не знаю. Возможно, мои тюремщики вручили кольцо первому человеку, который попался им на глаза. Им было все равно, кому я стану прислуживать.

– Дед вас не обижал?

Я неопределенно махнула рукой.

– А вы его не обижали? Если вы и правда колдунья, что мешало вам выкрасть перстень? Или стукнуть деда по голове и просто сбежать?

– Кольцо. Мне мешало кольцо. После того, как хозяин наденет его на палец и произнесет заклинание, я уже не могу ни причинить ему вред, ни ослушаться приказа. Дотронуться до перстня я тоже не способна. По крайней мере, пока хозяин жив, или пока он добровольно не отпустит меня на волю.

– Дед явно не собирался вас отпускать. Сколько лет вы ему служили?

– Тридцать два с половиной года.

Брови Суворина взлетели на лоб.

– Сколько?!..

Я развела руками.

– Вот это да… Выходит, вы старше меня, и , скорее всего, намного. Удивительно… Сколько же времени вы будете служить мне?..

– Вам буду служить максимум шесть месяцев.

– Почему?

– Потому что в конце весны срок моего заключения истечет. Привязка, которую вы сделали, прочитав заклинание, исчезнет, и перстень станет обычным украшением. Если захотите, можете оставить его себе на память.

– О!

– Еще вы можете меня освободить. Прямо сейчас. Для этого достаточно одного вашего слова.

– И что же, вы после этого вернетесь домой?

– Нет. До конца мая я буду оставаться в этой реальности.

Суворин улыбнулся.

– Если вам в любом случае придется прожить эти полгода здесь, какая разница, где вы будете находиться? Оставайтесь лучше тут, Виринея. Мне очень интересно посмотреть, на что еще вы способны, и насколько ваша магия сильнее нашей науки. Обещаю, я не буду вас третировать. Я человек цивилизованный, поэтому категорически против рабства в любом его проявлении. Неделю – другую понаблюдаю и отпущу вас, куда захотите.

Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами. В них светился такой восторг, словно я и правда была сказочной рыбой, выловленной в море-океане.

Возможно, Суворин искренне верил в то, о чем говорил, зато я не верила ему ни капли. Антон Егорович тоже когда-то обещал меня освободить, но стоило выполнить пару-тройку его желаний, как он тут же взял свои слова обратно.

Человек ненасытен. Окунувшись в чашу с золотом, он будет возвращаться к ней снова и снова. Будет грести его двумя руками, даже если нагреб столько, что не сможет это унести.

Нет, Филипп меня не отпустит. До тех пор, пока я не уйду от него сама.

***

Утром меня разбудил запах: в воздухе тонко и аппетитно пахло свежими блинчиками. Удивленная до глубины души, я выбралась из кровати и поспешила в кухню.

Там мне открылась потрясающая картина: Суворин, бодрый и наряженный в мой сиреневый фартук, стоял у плиты и ловко переворачивал на сковороде пухлые румяные оладьи. Рядом с ним находилась тарелка, в которой лежала целая горка таких же румяных красавцев.

– Доброе утро, – сказал Суворин, заметив меня.

– Доброе, – кивнула я. – Что это вы делаете, Филипп?

– Завтрак, – невозмутимо ответил тот. – Вы любите оладьи? Блины, к сожалению, я печь не умею. Они у меня почему-то получаются резиновыми.

Я удивленно хлопнула ресницами.

– Что-то не так, Виринея?

– Нет, все отлично, – я неуверенно улыбнулась. – Просто я в первый раз вижу мужчину, который умеет готовить.

– Видимо, вам попадались исключительно криворукие лентяи.

Как сказать. Антон Егорович был свято уверен, что приготовление пищи – дело исключительно женское, а мои брат и отец этим не занимались в принципе, вместо них у печи обычно стояли слуги. Честно говоря, я и сама научилась готовить только здесь, на Земле. На родине я ни разу не задавалась вопросом, откуда на моем столе появляется еда.

– Я смотрю, вы только проснулись, – заметил Суворин. – Умывайтесь, и возвращайтесь сюда. Оладьи как раз будут готовы.

Я вернулась в кухню через десять минут. К этому времени были готовы не только оладьи, но и сладкий ароматный чай.

– Виринея, я могу называть вас на ты? – спросил Филипп, когда мы приступили к завтраку.

– Конечно.

– Тогда меня тоже можно звать по-простому. Я, кстати, хочу задать тебе вопрос. Хотел спросить еще вчера, но почему-то забыл.

– Спрашивай.

– Сколько желаний ты можешь исполнить?

– Столько, сколько тебе надо.

– Да? А если я буду загадывать их по десять штук в день?

– Загадывай хоть по сорок. Главное, чтобы они были мне по силам.

– Ах да, тебе ведь подвластно не все. Про Луну с неба я помню. Что еще?

– Ну, – я взяла чашку и сделала из нее глоток, – я не могу воскресить умершего человека. Не могу заставить кого-то тебя полюбить. Вызвать симпатию – пожалуйста, но любовь – нет. Еще я не могу создать из воздуха какую-либо вещь. Вернее, могу, но тогда это будет просто иллюзия.

– То есть, если я попрошу наколдовать мне мороженое, ты этого не сделаешь?

– Нет. Зато я способна его размножить. Если ты дашь мне эскимо, я сделаю из одной порции две, три или десять, в зависимости от того, сколько тебе нужно. Антон Егорович любил так «играть» с деньгами. Он давал мне пятитысячную купюру, а я возвращала ему двести таких же банкнот.

– И все они были настоящими?

– Ну, разумеется. Этот дом и все остальное имущество было куплено как раз за такие деньги.

– А как же номера на купюрах? Если ты просто копировала банкноты, значит, они были одинаковыми. В итоге деньги все равно получились бы фальшивыми.

– С номерами пришлось повозиться, – согласилась я. – Я почти неделю изучала рисунки на ваших бумажках и правила их расположения. В итоге мне все-таки удалось настроить чары так, чтобы деньги получались такими, как надо.

– Забавно… – задумчиво пробормотал Суворин. – Выходит, ты прямо сейчас можешь превратить меня в миллионера?

Я кивнула.

– Ладно, – Филипп взял с тарелки очередной оладушек, – об этом мы поговорим потом. Скажи лучше вот что. Ты называешь этот мир Землей – так же, как мы зовем нашу планету. А у твоего мира есть имя?

– Конечно, есть. Мы зовем его Навью.

– Серьезно? – глаза Суворина стали круглыми, как монеты. – В нашем фольклоре есть куча упоминаний о Нави! Предки считали ее миром духов и мертвецов, из которого на Землю пробиралась всякая нечисть: водяные, лешие, оборотни… А еще навьи – особые магические создания. Мои знакомые фольклористы относят к ним сказочных персонажей, вроде кота Баюна, говорящей щуки из сказки про Емелю, или серого волка, который помогал Ивану царевичу добывать Жар-птицу. Получается, ты тоже навья?

– Вроде того, – уклончиво ответила я.

Объяснять, кем конкретно я являлась на исторической родине, не было никакого желания. Впрочем, Суворину мои объяснения и не требовались. Его глаза сверкали от любопытства и какого-то неведомого предвкушения. Господин историк явно что-то задумал.

– Виринея, я хочу прямо сейчас загадать желание.

Я допила чай и отставила в сторону пустую чашку.

– Слушаю.

– Дело в том, что я попал в дурацкую ситуацию. Послезавтра в столице пройдет научная конференция, на которую я очень хотел попасть. Однако мой… руководитель, – Филипп поморщился, – не желает меня на нее отпускать. Получается ужасно глупо. Внеочередной отпуск на две недели Олег Михайлович мне подписал, а в состав делегации от нашего вуза включать отказался. Мы с ним друг друга недолюбливаем, и этот запрет – способ поставить меня на место. Можешь ли ты сделать так, чтобы на конференцию я все-таки поехал?

Я немного подумала и кивнула.

– Членам делегации снимут номера в гостинице и оплатят билеты туда и обратно, – сказал Суворин. – Надо, чтобы в отношении меня было сделано то же самое.

– У тебя есть номер телефона этого Олега Михайловича?

– Да, конечно.

– Тогда поступим следующим образом: ты сейчас позвонишь ему по видеосвязи и попросишь включить тебя в делегацию. А я встану за твоей спиной и прослежу, чтобы он не отказал.

В глазах Суворина появилось недоумение.

– Если ты будешь стоять рядом, Олег Михайлович тебя заметит, и спросит, кто ты такая. Что я должен ему ответить?

– Не волнуйся, он меня не увидит.

Филипп покачал головой.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

Он достал телефон, дождался, когда я подойду к его стулу, и, немного покопавшись в списке контактов, нажал кнопку вызова. Несколько секунд мы слушали долгие гудки, после чего на экране смартфона появилось хмурое лицо лысого пожилого мужчины с узенькой козлиной бородкой.

– Здравствуйте, Олег Михайлович, – сказал ему Суворин.

Судя по всему, козлобородый был недоволен, что его оторвали от дел, и собирался сказать в ответ что-то резкое. Но вместо этого вдруг расплылся в улыбке и ласково проворковал:

– Филипп Викторович, голубчик, доброго вам утра. Как ваши дела? Похоронили дедушку?

– Похоронили, Олег Михайлович, – Филиппа явно удивила такая участливость, но он постарался этого не выдать. – Простите, что беспокою с утра пораньше. Я только хотел уточнить, не передумали ли вы по поводу конференции? Я все еще хочу принять в ней участие.

– Филипп Викторович, вы читаете мои мысли! Минуту назад я подумал, что вас все-таки стоит туда отправить, а вы уж тут как тут! Простите меня, старика. В прошлый раз я разговаривал с вами слишком резко. Конечно, я включу вас в делегацию. Но тогда вам придется прервать отпуск и на несколько дней вырваться к нам.

– Я приеду сегодня, – воодушевленно пообещал Суворин. – Прямо сейчас куплю билет, и к вечеру буду на месте.

– Ждем вас, Филипп Викторович.