23 август 2041 года, пятница, почти вечер
Ленц очень хорошо помнил города и городки на Гаити. И если сравнить Карибо-Африканский сектор с небольшим гаитянским городком – то в этом городке всё было «нетакое», как на Карибах!
Прежде всего, этот городок был гораздо чище, и «ухоженней» своих островных собратьев! Здесь, почти не было развалин и заброшенных домов! И конечно не было мусорных свалок между этими домами! И не было нищеты и бедности, нагло лезущих в глаза на гаитянских улицах! И не было детей-попрошаек, «клянчащих» мелочь у каждого встречного иностранца! Не бросались в глаза проститутки, стоящие вдоль тротуаров, и, лежащие на этих же тротуарах, наркоманы! Не было видно праздношатающихся молодых людей бандитского вида, с намерением «кого бы ограбить?»!
Всё в этом городке было благопристойно и прилично! Но, вся эта «благопристойность», и всё это «приличие» были настолько неестественными, и, показались Ленцу, настолько искусственными, а в чём-то даже карикатурными, что у того появилось отчётливое ощущение, будто он попал на съёмки художественного фильма о Гаити, но который, по прихоти какого-то модернового режиссёра, почему-то, начали снимать в одном из городских районов Сталлино! А для этого к массивным «сталинкам» и «облагороженным» «хрущёвкам» этого района, специально выстроили новенькие европейские дома социального жилья, с выкрашенными в «весёлые» цвета, стенами! Но для большей колоритности, и большего сходства с карибскими оригиналами, эти стены разукрасили «сочными» граффити!
И с этих граффити на новый, им доселе незнакомый мир, удивлённо посмотрели наглые глазные провалы черепа Барона Субботы, и вечно печальные очи чёрной девы Марии! А, пляшущие на стенах ритуальные человечки с квадратными пёстрыми головами и туловищами, всматривались спиралевидными глазами в, нарисованные рядом фигуры незатейливых животных – настоящих и фантастических!
А ещё надписи! Много надписей! На разных языках и на разные темы! От самых скверных ругательств, заимствованных в трущобных кабаках Порт-о-Пренса, до цитат из Библии, речей Мартина Лютера Кинга, и песен Боба Марли!
И уж очень в этот «городок» не «вписывалась» человеческая «массовка», задействованная для этого фильма! Да, это были те же люди, что и на Гаити! Негры и креолы, худые и полные, броские и не очень, грустные и весёлые – все очень разные, все колоритные, одетые в яркие одежды несмотря на то, что все эти «одежды» были отобраны из «секондхендовской гуманитарки»! Но! Все они, почему-то, показались Ленцу похожими на зверей, живущих в хорошем зоопарке! Было видно, что они не голодают – у них хорошая кормёжка! И было видно, что за ними хороший присмотр! И у них замечательное обслуживание! И им, как будто, есть где гулять – вольер построили просторный! И ограждения по периметру вольера находятся так далеко, что их почти не видно! Но, они-то есть! И, как ты не крути, но это – вольер! Обустроенный, комфортабельный, но вольер! И строителям этого вольера, при всём их старании, никак не удалось, хоть немного воссоздать «родную» среду обитания «животных»!
Всё «не вязалось» здесь с населявшими этот «вольер» людьми! И эти аккуратные дома, и эти прямые улицы, и эти детские площадки, и эти магазины, и эти церкви! И даже эти ухоженность, чистота и порядок! Всё диссонировало! Было видно, что эти люди здесь чужие! И если у малышей, родившихся уже здесь, на Сталлинбассе, при особом желании можно было увидеть выражение искренней радости на лицах, то у всех «понаехавших», и помнивших свой родной остров, любая мимика накладывалась на выражение унылой тоски.
Не имело значения, улыбались эти лица, или грустили, смеялись эти лица, или молча глядели, куда-то, в пространство, принадлежали ли эти лица людям, идущим, куда-то, по своим делам, или это были лица людей просто, слоняющихся по улицам от безделья, были ли это морщинистые лица стариков, сидящих на скамейках у подъездов своих домов, или лица подростков, бросающих мяч в корзину баскетбольного кольца – везде одно и тоже – тоска, тоска, тоска, вместе с ожиданием «чего-то нехорошего»!
И только лицо женщины, сидящей сейчас перед Ленцем в этой двухкомнатной квартирке на первом этаже сталлиновской «хрущёвки», кричаще диссонировало со всеми лицами, увиденными в сегодняшнем путешествии по Карибскому сектору!
Да, оно было такого же тёмного цвета, как и остальные лица этого сектора, но, почему-то, совершенно органично вписывалось в стены этой «малогабаритки», как будто вокруг были горы и джунгли, а самих стен словно и не было вовсе!
В этом лице совершенно отсутствовала тревога. Оно было спокойным и умиротворенным. Оно было добрым. И на фоне остальных казалось, что было оно не от мира сего! Вроде как произведение искусства, созданное руками великого мастера, но находящееся в лачуге нищего! Но именно своим присутствием это произведение превращало эту самую лачугу в изысканную для себя оправу!
…Это было то же лицо, что и на Гаити! Ни на секунду не постаревшее лицо абиссинской принцессы с огромными чёрными жемчужинами вместо глаз!
Каждый раз, мысленно возвращаясь к своей миссии на Гаити, Отто, так и не смог детально вспомнить всё, что произошло с ним в хижине мамбо Мари! Словно, кто-то специально «подтёр» его память о тех событиях! Они «вылиняли», «побледнели», стали, едва видимыми тенями размытых образов и «оглохших» звуков.
И с каждым прошедшим днём всё труднее становилось Ленцу, определиться, было ли с ним наяву все-то, что иногда, словно издёвки ради, «подбрасывала» ему изменчивая память, или только приснилось под действием зелья, которым напоила его жрица вуду. И тогда тихая радость, навеянная этими воспоминаниями, сменялась тревогой и страхом!
А ещё, когда за окнами шумел ночной ливень, когда гремел гром и сверкали молнии, Ленц «окунался» в сон! В сон цветной, яркий! В сон, где он лежит посредине хижины в сумерках керосиновой лампы, а возле него сидит женщина с пронзительно чёрными глазами, одетая в белую блузу, цветастую юбку, с белым тюрбаном на голове, под которым «спрятались» чёрные волнистые волосы, высокая, стройная и изящная даже в своих «балахонистых» нарядах! И всё также неудержимо стремительная даже в своей неподвижности!
Она кладёт ему на голову свою чёрную руку с розовой ладошкой. И в этот момент яркая искра слепит Ленца, обжигая его спящее сознание! Обжигая так, что он снова, обугливается, превращаясь в пепел, и снова исчезает из этого мира, «как будто его и не было никогда»! И, последнее, что он видит, обращаясь «в ничто», это огромную туманность, похожую на, ухмыляющийся, под огромным цилиндром, череп с толстой, дымящейся сигарой в «голых» зубах!
Каждый раз, именно в эту секунду он хочет проснуться! И каждый раз в отчаянии понимает, что проснуться невозможно! Потому что во Вселенной нет силы, которая смогла бы его сейчас разбудить! Потому, как и его самого сейчас нет. А есть только горка, оставшегося от него, пепла…
И Ленц чувствует, что пропадает! Что сейчас, кто-то сильный и страшный, небрежно «пыхнет» на эту горсть пепла дымом от толстой сигары, и поднимется тот пепел в чёрное небо серым облаком, и развеется по всему космосу, превращаясь в далёкую, никому не известную, и никому не видимую туманность на окраине Вселенной!
И каждый раз, в самую последнюю секунду, за долю мига до зловещего дуновения, нежные черные руки с розовыми ладошками, собирают, оставшийся от него пепел в плотный комок, а горячие сухие губы целуют этот комок нежным поцелуем!
И под жаром этого поцелуя он превращается в хрупкий хрустальный шар! И в это мгновение Ленц слышит какие-то слова! Он пытается расслышать их, едва уловимые, сказанные, ему лёгким дыханием и шёпотом!
И каждый раз, как не старается, он не может разобрать, что ему было сказано! Снова и снова он слышит только «я буду…»! А следующие слова он уже не слышит, потому что тонут они в пустоте шелеста листвы, и шуме дождя за окном, эту листву омывающего! И безмерная тоска наваливается на Ленца, когда раскаты грома будят его ото сна, после которого он в который раз жалеет о вновь не услышанном…
…Они сидели на маленькой кухоньке за крохотным обеденным столиком. В открытое окно «залетали» крики детей, играющих на детской площадке. Иногда эти крики «вспугивала» сирена патрульного автомобиля «Black-Stream». Жалюзи были приподняты. И, откатывающееся на закат солнце, уютно освещало лицо мамбо Мари.
Она смотрела на Ленца. А Ленц, смотря на мамбо Мари, не мог «отделаться» от ощущения, что мамбо Мари видит его! Видит не каким-то там особенным взглядом – «всепронизывающим», «всепроникающим», «всевидящим»! Нет! Она смотрела на него обыкновенно, просто, как видят обыкновенные зрячие люди! И, Ленцу казалось, что мамбо Мари даже следила своими чёрными глазами-жемчужинами за его движениями – как он садился на, предложенный ему служанкой, стул, или брал со стола чашечку, сваренного той же служанкой, кофе!
Если бы Ленц не знал, что мамбо Мари слепая – то мог решить, что она рассматривает его! И когда по губам мамбо Мари скользнула улыбка, которая случается на лицах людей при встрече со старыми знакомыми – Ленц понял, что мамбо Мари его узнала!
«Я ждала тебя, Отто!» – сказала мамбо Мари тем тихим, чуть хрипловатым голосом, который он слышал в хижине на Гаити! Тем голосом, который десять лет звучал в его снах, под шум листвы и ливней! Тем голосом, который успокаивал его, когда во сне ему казалось, что он больше никогда не проснётся!
И сейчас, в этой «малогабаритке» на первом этаже обновлённой «хрущёвки», за этим столиком в этой крохотной кухоньке Ленц наконец-то «расслышал» то, что этот голос пытался сказать ему всё это время:
«Я буду ждать тебя»
«Ты знала, что я приду!» – едва ли не шёпотом не то спросил, не то констатировал Ленц.
«Я тебя ждала, Отто! – тем же голосом, и той же интонацией повторила свою первую фразу мамбо Мари. И продолжила: – Да я знала, что ты придёшь! Придёшь тогда, когда тебе придёт время!»
Она сказала, когда «придёт время», сделав ударение на слове «тебе»! И Ленцу в словах мамбо Мари почудился упрёк – «я тебе помогла на острове, а ты не смог помочь мне здесь, где у тебя столько власти», и что «если бы ты приехал раньше, то возможно» …
Ленц не стал гадать, что «стало бы возможно»!
«Мари, – нервно заговорил Ленц скороговоркой, не заметив того, что первый раз в своей жизни обратился, к сидящей напротив женщине, по имени, упустив слово «мамбо», – Мари, поверь, я не знал, что ты в «Востоке»! Господи, если бы я знал раньше! Я искал тебя и твоего сына тогда на острове, после того случая! Ты тогда оставила нас в своей хижине, и ушла! И никто не знал, где ты! Ни Раббен, ни Дессалин! – речь Ленца стала сбивчивой, «растрёпанной». – Ты мне снилась ночами! Если бы я знал, что ты в «Востоке»! Я сам только вчера прилетел! Я веду здесь расследование! Ну как тогда у вас на острове! Тоже, как журналист! И в ваш сектор приехал, чтобы расспросить людей о том жреце вуду, которому оторвали голову. А мне сказали, что здесь живёт ег…»
Ленц «споткнулся» на полуслове. Умолк, растерянной «удивлённостью» смотря на мамбо Мари!
«Господи, Мари, – прошипел Ленц в отчаянье, – этот, погибший в развалинах жрец вуду, твой сын Дэниэль Массена?! – и осознав, что это так и есть, Ленц схватился за голову. – О, чёрт! – прошептал он, с жалостью смотря на мамбо Мари. – О, Мари, прости меня! Я не знал! Я не знал, что вы…»
«Отто, успокойся! – громко и резко «осадила» Ленца мамбо Мари. И, повторила, но уже мягче: – Успокойся, Отто! Ты ни в чём не виноват! Ты не мог знать, что мы здесь! Да и не обязан был знать об этом! Я и мой сын попали сюда по собственному желанию, без каких-либо планов на твою помощь! У нас был выбор, куда уплыть с острова! Но Даниэль «бредил» этой землёй! Он не знал, где эта земля находится! Он не знал, как эта земля называется! Он не знал, что на этой земле происходит! Но он чувствовал, что должен сесть именно на тот, захваченный нашими мужчинами, круизный лайнер, потому что те, кто на нём уплывёт, должны будут попасть именно на эту землю! Даниэль говорил, что именно здесь он сможет вернуть нашему народу расположенность наших богов! Я не хотела с ним спорить. Я пошла за ним, так как поверила ему… А ещё, потому что я не могла его бросить!»
«Твой сын хотел попасть именно сюда, в «Восток»?! – искренне удивился Отто. – Господи! Ему то зачем это надо было?»
О проекте
О подписке
Другие проекты