Уже закатывая от удушья глаза, Ленц вдруг заметил, что Барон Суббота, оказывается, смотрит не на него, а выше его, куда-то, ему за голову. И что ярость Барона не была вызвана им, Ленцем, и что она не «ударилась» в Ленца, сминая его тело и троща его кости, а прошла мимо него и над ним!

Упав на своё ложе, Ленц перевернулся лицом вниз. И, приподняв голову, увидел, что в хижине они уже давно не одни! Как и когда вошли в строение, стоящие сейчас на входе люди, – Ленц вспомнить не смог! Он попросту этого не видел! Но сейчас это их появление уже не вызывало в нём никакого удивления!

Он знал объяснение, зачем они здесь, потому что людей этих он узнал! По крайней мере, одного из них точно! Это был Курт Волкнер! Он, и находящиеся с ним рядом люди в форме бойцов ДепОсТера, пришли за ним, за Ленцем, и за Главным Ревизором Бронштейном.

«Всё зря! – подумал в отчаянии Ленц. – Всё зря! Сейчас нас заберут и убьют! И уже никто нам не поможет – ни Дессалин, ни Раббен, ни мамбо Мари…»

Но додумать свою трагическую мысль он не успел. Новый дикий крик старухи «это ОН тебя обманул» вернул Ленца к реальности, – если вообще можно было назвать реальностью то, что с ним сейчас происходило!

Ленц увидел, как череп Барона Субботы, неизвестно как обрётший способность к, довольно бойким, мимическим выражениям, начал менять своё добродушное выражение, и исказился гримасой ненависти!

Пустыми глазницами он смотрел в ту сторону, куда невоспитанно «тыкал» длинный ноготь, старухи-мамбы. И здесь Ленц осознал, что своим грязным ногтем она указывает не на него, на Ленца, – а на Курта Волкнера, стоящего за ним у входа!

Понял это и Курт Волкнер! До этого стоявший, словно недвижимая статуя, он в секунду ожил, с недоверием закрутил по сторонам головой, как бы пытаясь сообразить, не привиделось ли ему увиденное им, и Ленц заметил, что растерянность и страх тоже отразились на его лице.

Но видимо всё-таки уверовав, что наблюдаемые им события совершенно реальные, и поняв, откуда для него исходит опасность, Волкнер поднял наперевес короткоствольный автомат «Uzi», весящий у него на плече, и, ни секунды не колеблясь, выстрелил плотной очередью, целясь в сторону Барона Субботы.

Короткий треск, прозвучавший, почти что, над головой, оглушил Ленца! И он, на мгновение, зажмурился от, возникшей в ушах, боли. В нос ему ударил запах пороха. Но когда он поднял веки – то не поверил своим глазам! Наблюдаемое им событие, не укладывалось ни в какие рамки. Но он явно видел, как со ствола вылетела пара десятков маленьких пуль, и как эти пули маленькой стайкой направились в сторону Барона Субботы!

Увидел эту картину и сам Барон Суббота. Его череп, ставший чрезвычайно пластичным в отражении настроений своего хозяина, расплылся в злорадной ухмылке нескрываемого превосходства! И, прежде чем пули достигли своей цели, Барон Суббота сделал долгую затяжку своей сигарой, и превратился в облако густого табачного дыма! Спустя мгновение пули «прошили» это облако и, не причинив ему никакого вреда, с треском ударились в бамбуковые стены хижины!

Курт Волкнер и его бойцы, получившие данный результат от своих выстрелов, застыли с выражением неверия и страха на своих лицах! А облако сигарного дыма, секунду покачавшись в воздухе бесформенной массой, вдруг сформировалось в мину, ухмыляющегося под цилиндром, черепа. Затем, словно попав в сквозняк, облако потянулось в сторону Волкнера и его людей. Никто не успел даже дёрнуться, как дым, достигнув ближайшего из них, – двухметрового, атлетически сложённого негра, – медленно втянулся в его ноздри.

Несмотря на лиловую черноту своей кожи, негр побледнел. Побледнел так, что стал пепельно-серого цвета, как будто его только что обсыпали тонким слоем муки! Его мышцы, под облегающей форменной одеждой, напряглись, вспучились буграми, и разорвали в некоторых местах швы на рубашке.

Негр закрыл глаза и опустил голову. Вытянутые, вдоль тела руки, судорожно сжались в огромные кулаки. Вены на них вздулись. Он тяжело дышал. Дрожь снова прошла по всему его телу. И Ленцу показалось, что это, стоящее перед ним тело, внезапно стало безвольным, податливым, как будто с него вытащили скелет, и оно, попросту, «затрепалось» в воздухе, как стираное бельё на верёвке!

Но вот, в какую-то долю секунды, тело снова выпрямилось и приобрело упругость. И внутри него произошло движение будто это тело, кто-то, на себя «намерил», а затем и надел, осматриваясь и разглаживая, возникшие в процессе одевания, складки, словно это было уже не тело живого человека, а, какое-то, поношенное пальто огромного размера, или плащ!

И тут Ленц заметил, что и лицо этого «плаща» начало неуловимо меняться. Вот оно несколько раз перекосилось, его щёки и нос, вздулись, а затем, снова опали. И, спустя пару секунд, на окружающий мир уже смотрело не физиономия прежнего «афрогаитянина» – а довольная и разбитная ухмылка черепа Барона Субботы!

Заметил это изменение и Курт Волкнер. И, отдать ему должное, он не стал ждать, что последует за этими изменениями! Волкнер снова поднял свой «Uzi» и выпустил длинную очередь в тело бывшего своего подчинённого!

Полёта этих пуль Ленц не увидел. Он только увидел следы их попадания в крупную чёрную фигуру. И услышал противный, глухой звук, входящего в живое мясо, металла. И, сразу же, на месте попадания появились аккуратные раны, и с них засочилась алая кровь.

Но это был единственный результат от автоматной очереди Волкнер. Уже, не ухмыляющийся череп задумчиво посмотрел на, возникшие на теле, ранения. Затем, подняв голову, перевёл взгляд на Курта Волкнера. И, по-видимому, Волкнер увидел в этом взгляде, что-то такое, от чего на его лице отразилось неподдельное беспокойство.

Недолго думая, Волкнер снова вскинул наперевес автомат, и нажал на курок. Но, вместо ожидаемого дробного звука выстрела, послышался только сухой щелчок. Волкнер удивлённо посмотрел на своё оружие. И только тут до него дошло, что патроны в магазине закончились! С неимоверной прытью он повернулся к ближайшему, стоящему рядом бойцу, и попытался выхватить у того из рук автомат!

Но было уже поздно. Ленц увидел, как череп широко раскрыл свой рот, с двумя рядами крупных, белых зубов, и «залился» поистине гомерическим хохотом!

Затем, с неимоверным проворством новое тело Барона Субботы покрыло расстояние, отделявшее его от Волкнера, и огромной лапищей схватило последнего за горло.

Стоящие вокруг бойцы заворожённо смотрели на то, как крепкая рука, словно пушинку, стала поднимать вверх, задыхающегося, и дёргающего ногами, Волкнера. Огромная ладонь с длинными, крючковатыми пальцами, монотонно сжимала шею своей жертвы так, что у того со рта вывалился, синюшного цвета, язык, а с глазниц натуральным образом вывалились глаза!

Наконец, поднеся вплотную к себе, безвольно трепыхающееся тело Волкнера, и приблизив его голову на уровень своих глазных провалов, череп, всё с той же недоброй ухмылкой, тихим, ледяным шёпотом, спросил:

– Значит, это ты меня обманул?

«Не-е-ет…» – едва смог выдавить из себя Волкнер осипшим голосом на последнем дыхании.

Но ничего большего в своё оправдание он сказать не смог! Да, по всей видимости, оправдания его никто слушать и не собирался. Понял это и Курт Волкнер. Он попытался схватиться своими руками за руку, держащую его шею, но из этого ничего не вышло! И, тогда его висящее тело передёрнуло конвульсией, а из пережатого горла вырвался на волю сдавленный хрип.

Глаза Волкнера закатились, обнажая, посечённые покрасневшими капиллярами, белки, руки безвольно вытянулись вдоль обмякшего тела, а ноги ещё пару раз дёрнулись в судорогах и расслабленно обвисли. На его брюках в районе промежности образовалось мокрое пятно, и из правой штанины на пол потекла моча.

Заметив эти испражнения, Барон Суббота брезгливо поморщился. Его огромное негритянское тело гадливо вздрогнуло. И он, с гримасой отвращения, разжал свою ладонь.

Набитым костями и, уже, никому не нужным мясом, «кожаный куль» Курт Волкнер упал на деревянный пол хижины. Глухой звук от этого падения, как выстрел стартового пистолета, привёл в движение, прибывших с Волкнером, бойцов.

В полной тишине, но с перекошенными от ужаса лицами, они «ломанулись» к входному проёму, и, вынеся входную дверь, «высыпались» в ночную темноту. И только тогда, за стенами хижины, Ленц услышал сдавленные крики и, удаляющийся топот нескольких пар ног, обутых в тяжёлые солдатские ботинки.

В хижине наступила тишина. Даже не было слышно шума дождя с улицы.

«Наверное закончился…» – беспристрастно констатировал Ленц.

Судя по всему, так оно и было. Но, видно, дождь закончился совсем недавно, только-только. Потому, как не было ещё слышно ночного многоголосия джунглей. И, только первыми, пришедшие в себя после ливня цикады, неутомимо буравили пространство, назойливым треском своих крыльев, подчёркивая, внезапно навалившуюся, тишину.

Ленц, до этого неотрывно смотревший в чёрный дверной провал, в котором «растворились» бежавшие бойцы Волкнера, почувствовал на себе пристальный взгляд. Этот взгляд был настолько физически осязаемым, что Ленц ощутил нестерпимую головную боль – ни на что не похожую, и, никогда ранее им, не испытываемую. Ему показалось, что в его голову пытается вдавиться непонятная субстанция – огромная, твёрдая, колючая и угловатая! И, от этого его голова распухает и деформируется, грозя, вот-вот, лопнуть, как переспелый арбуз!

Сознание Ленца начало туманиться. И он, почему-то, снова увидел видение прекрасной негритянки на фоне ночного костра. В голове, далёким эхом, пронёсся, непонятый им, клич, как будто кто-то кого-то звал:

«– Эрзули… Эрзули…»

Звучал этот клич требовательно, с вызовом, но, как то, безысходно и тоскливо. А Ленц снова увидел завораживающие чёрные глаза, в которых отражались огненные сполохи, и всё всматривался в них, утопая в их глубине и упоительной нежности.

Но вот сполохи померкли. Затуманилась и поблекла прозрачность черноты. В этот момент яркая искра, возникшая где-то и в чьём-то сознании, которое уже проникло в разум Ленца, ослепила его и обожгла! Обожгла так, что он, обуглился, превращаясь в пепел, и исчезая из этого мира, да, впрочем, из бытия вообще. Последнее, что он увидел, обратившись в «ничто», огромную туманность, похожую на, ухмыляющийся под цилиндром, череп с толстой сигарой в зубах!

Но пропасть ему не дали. Невидимая сила, нежными черными руками с розовыми ладошками, собрала в плотный комок пепел сознания Ленца, поцеловала его нежными и горячими губами, превращая в хрустальный шар. И в этот момент Ленц услышал едва уловимые слова, сказанные, лёгким дыханием, шёпотом.

Ленц не разобрал, что было сказано. Услышал только «я буду…»! А дальше лёгкий шелест, похожий, на шелест молодой листвы. А затем эти нежные руки стали резкими, и мощно бросили сверкающий шар сознания Ленца глубоко в тёмное небо. И Оно целую вечность летело в этом прозрачном ночном небе огненным метеоритом, пока, не ударилось обо что-то твёрдое, и, рассыпаясь мелкими горячими искрами, разбудило и зажгло, находящийся в ледяной темноте, разум.

Часть 4

Сознание вернулось, Ленц открыл глаза, и сразу же обнаружил возле себя огромного негра! Но уже не с «черепоподобной» головой, сигарой, и, продырявленным в нескольких местах телом, а симпатичного Жака Дессалина, профессора университета, который, развалившись в удобном кресле возле кровати Ленца, сладко спал.

Ленц, обвёл глазами, видимое ему пространство, осмотрелся. Кровать была отдельная. И номер был его, отельный, но, в некоторой степени, переоборудованный под оказание медицинских услуг! В данный момент эти услуги оказывались, ему, Ленцу, в чью левую ноздрю, была засунута, какая-то, трубка, а из вены, пристёгнутой к подлокотнику кровати руки, торчал катетер, стоящей рядом стойки капельницы, с закреплёнными на ней стеклянными бутылочками различной ёмкости!

С другой стороны кровати, на металлическом столике с колёсиками, находился аппарат кардиоконтроля. Провода, протянутые от него, были прикреплены к датчикам, что в свою очередь, крепились присосками к груди Ленца, и, специальным ремешком, к его запястью.

По пробивавшимся сквозь неплотно прикрытые жалюзи солнечным лучам, Ленц понял, что время сейчас послеобеденное, ближе к вечеру. Ленц не стал задумываться, к «какому вечеру», и сколько времени он находился без сознания, и как вообще оказался в своём номере после хижины мамбо Мари!

«Вот сидит Дессалин! И он, наверное, в курсе, что со мной произошло! Вот он пусть мне всё и расскажет!»

С этой мыслью Ленц тихо произнёс:

“Привет, Жак!”

Дессалин вздрогнул, и открыл глаза. Он на доли секунды уставился на Отто внимательным взглядом. И убедившись в чём-то, только ему одному известному, широко улыбнулся.

«Привет, друг!» – наконец произнёс Жак.

Он приподнялся со своего кресла, и аккуратно взял в свою огромную ладонь руку Ленца. В этот момент Отто увидел, что ладонь Жака, как у мамбо Мари, тоже розовая, и, такая же сильная!

С неподдельной заботой Дессалин спросил:

“Как ты?”

«Нормально! – ответил с улыбкой Ленц. Но, всё же поинтересовался: – А что со мной?»

«Уже всё хорошо!» – с полной уверенностью ответил Дессалин.

«А что, было плохо?» – «включил дурачка» Отто.

«Было хуже!» – «отдурачился» Дессалин.

«А сейчас?» – не унимался Ленц.

«А сейчас нет! – на все тридцать два зуба осклабился Дессалин. Но, уже серьёзней, уточнил: – А что ты помнишь?»

«Что я помню? – переспросил Отто, и задумался. Затем пристально смотря на Дессалина, начал перечислять: – Помню, что я и Ревизор Бронштейн сели в вертолёт, где, по-видимому, нас усыпили. Затем я очнулся, в каком-то, бункере, где меня допрашивал Волкнер. Затем меня нашёл полковник Пьер Раббен. Подземный ход. Выход по нему в ночь. Дождь и джунгли. Затем выстрел, и я был ранен. Затем Пьер Раббен тащит меня за ноги по джунглям. Затем ты. Ночная дорога. Боль в плече, и я потерял сознание. Очнулся в хижине. Мамбо Мари. Она обрабатывает мне руку. Говорит, что ей надо вернуть Ревизора, а мне надо поспать. Я пью, какой-то отвар и засыпаю… – Ленц умолкает, но, подумав, добавил: – И вот я здесь. И ты здесь. Хотя, когда я засыпал тебя рядом не было. Мамбо Мари сказала, что ты ушёл за помощью?!»

Последнее предложение Ленц произнёс не так утвердительно, как вопросительно.

Жак Дессалин это понял. Всё с той же добродушной улыбкой, которая по наблюдению Ленца, никогда не сходила с физиономии профессора, подтвердил:

«Да, Отто! Хорошо, что ты всё помнишь! Я боялся, что ты получил сотрясение, когда полковник Раббен тащил тебя за ногу, а твоя голова в это время тащилась по кочкам! – Дессалин ощерился ещё шире. Но, увидев, недовольную гримасу на лице Ленца, поумерил свой пыл. – Ну, хорошо, больше не буду! В общем, всё по порядку.

Во-первых, когда я увозил тебя и Ревизора от погони, мой джип сбросило с дороги, и сучком пробило радиатор.

Во-вторых, надо было срочно обработать твою рану.

Ну, а в-третьих – только мамбо Мари могла вернуть Ревизора! Машина кипела, и я еле дотянул до хижины мамбо. А перенеся вас с джипа, отправился за помощью. Надо было торопиться. Скоро должен был начаться рассвет. И Волкнеру стало бы на много легче нас искать.

На улице был ливень. Но я те места знаю хорошо. Через два часа я был на ближайшей базе ДепОсТера. Поднял всех «на уши»! Назад вылетели двумя вертолётами. Приземлились. Но чуточку опоздали. Вокруг уже тишь, гладь и Божья благодать!

В самой хижине сонное царство – сладким сном спишь ты! Напротив тебя, на отдельном ложе, такой же сладко спящий, Ревизор! Недалеко от тебя, негр с меня ростом и объемами, но не спящий – мёртвый, с двадцатью дырками от пистолета-пулемёта «Uzi».

А, рядом с ним – спящий, но уже сном вечным, Курт Волкнер, но всё ещё крепко держащий в руках «Uzi», похожий на тот, что сделал те двадцать дырок в, лежащем рядом с ним, негроиде…»

На этих словах Жака Дессалин умолк. Его улыбка стала чуть растерянной, и он тихо, и, как показалось Ленцу, испытывая некоторую неловкость за свой вопрос, спросил:

“Отто, а что произошло там, в хижине?”

Ленц, отвёл взгляд от Дессалина, и, «уперев» его в стену напротив, также тихо, в тон Жаку, переспросил:

“А что там произошло?”

Дессалин всё той же неловкостью уточнил:

“Курт Волкнер… Он был задушен… При этом у него разорвались позвонки шейного отдела! Такое бывает только при повешении, когда из-под ног человека выбивают опору! Да и то не всегда. А у Волкнера на шее только следы от одной ладони! Кто это сделал, Отто?”

Ленц ответил не сразу. Он ждал этого вопроса от Дессалина. Ждал и боялся. Боялся своего ответа на этот вопрос. Потому, как и сам уже не мог определить, было ли с ним всё наяву, или только приснилось в тяжёлом забытьи под действием отвара мамбо Мари.

Поэтому осторожно переспросил:

“А что говорит мамбо Мари?”

Жак Дессалин в ответ только развёл руками!

«Мамбо Мари ничего не говорит!» – ответил он разочаровано.

Отто настороженно поинтересовался:

“Не хочет?”

Дессалин ухмыльнулся:

“Мы её не видели! Когда я прилетел с гвардейцами – то её нигде не было – ни в хижине, ни возле неё! Только ты, и те, кого я перечислил. Ждать её мы не стали, да, и искать было некогда. Мы вас погрузили, а мамбо Мари так и не появилась!”

Дессалин состроил гримасу огромного удивления.

«Что?!» – настороженно спросил Отто.

– Понимаешь, в чём дело?! Для меня всегда было огромной загадкой то, как мамбо Мари может самостоятельно передвигаться по острову!

«А что?» – удивлённо спросил Отто.

«Как «что»? – оторопел Дессалин. – Разве ты не видел её глаз?!»

– Ну видел… Совершенно чёрные!

– Чёрные?! Какие чёрные?! Да у неё же бельма на обоих глазах! Она совершенно слепая!

– Кто слепой?! Какие бельма?! Совершенно чёрные глаза! Как две огромные чёрные жемчужины! И она меня прекрасно видела!

– Мы сейчас говорим об одной женщине – мамбо Мари?!

– Мы говорим о той женщине, в доме которой ты оставил меня и Ревизора! Другой там не было!

– Не понимаю! Я знаю мамбо столько, сколько помню себя! И всё это время она была слепой! Причём её глаза были очень страшные – две белые сферы. В два года в неё попала молния! А то, что рассказываешь ты… Не понимаю!

– А что рассказывает Ревизор?!

Дессалин ухмыльнулся: