Партизанская группа, в составе которой был и его сын Владимир, должна была быть выброшена далеко в немецком тылу, однако самолет их обстреляли, и они прыгали с парашютами на лес в неизвестном месте. При приземлении командир, известный интернационалист и бесстрашный человек, сломал обе ноги. Володя тоже подвернул ногу, но с трудом мог идти самостоятельно. Они вышли к одиноко стоящей в лесу усадьбе то ли поляка, то ли чеха и там приводили себя в порядок, к ночи хозяин сбежал, и надо было ожидать немцев. Командир приказал собираться и уходить, нога у Володи тоже разболелась, он самостоятельно уже идти не мог, а только перемещался ползком. Было решено уходить в направлении, где они должны были встретиться с местными партизанами. К утру стало ясно, что за ними идут немцы и скоро их настигнут. Командир приказал остановиться, выбрал место, где его уложили, взял автомат, гранаты, назначил старшего и приказал всем уходить. Володя полулежал возле командира, которого он сильно уважал и, может, даже любил, вдруг понял, что и он не оставит этого человека одного да и будет сдерживать остальных. Володя прилег возле командира, снял автомат и произнес:

– Я остаюсь здесь, с командиром, идти быстро я не могу.

Командир посмотрел на Володю, в голове пронеслось: «Дитя, а такой взрослый».

– Ты так сам решил, я знал, что ты сильный и смелый парень и в тебе не ошибся. Давай поможем остальным.

Быстро попрощались, и восемь человек их группы скрылись в лесу. Командир подозвал Володю, сжал его руку, и в тот миг Володя вспомнил пожатие его руки отцом. Казалось, это было недавно, а как запомнился отец у окна и у дороги, только не пришлось им свидеться. Командир сказал, где ему лучше залечь и когда открывать огонь.

Немцы появились быстро, их овчарки, по-видимому, почувствовали людей, и рвались вперед. Командир стрелял короткими автоматными очередями, были слышны крики немцев. Они, похоже, не обнаружили, откуда стреляли, и стали продвигаться осторожно. В нескольких шагах от Володи неожиданно появились три немца, которые, пригнувшись, шли прямо на него, он дал длинную очередь, и они пропали из поля зрения, потом послышались выстрелы автомата командира, взрывы гранат. Володя два раза перекатился через спину, на руках подполз к толстой ели и снова увидел немцев. Опять послышались выстрелы со стороны командира, потом взрыв гранаты. Володя стал стрелять по приближающимся немцам, сколько продолжался бой, он не знал, у него оставалось мало патронов, болели бок и плечо. Он достал гранату и, собрав силы, приподнялся и кинулся с ней вперед, автоматную очередь, которая десятком пуль пронзила его тело, он уже не слышал, как и не слышал взрыва своей гранаты. Их группа достигла намеченного места, там развернулась в большой партизанский отряд, а потом и в бригаду, а назвали ее именем их командира группы. Партизаны совершили рейд в места высадки группы и там узнали о последнем бое их командира и молодого партизана Владимира Петровича Шамшенкова.

 
6
 

Председатель собрал правление колхоза. Он вечером получил команду готовить в эвакуацию лошадей и стада коров. Надо было думать, кого отправлять и как. Вчерашние заботы показались такими незначительными, но возникал вопрос, как быть с сенокосом и урожаем. Только задача уже стояла другая. Кого отправлять с лошадьми? А коровы – их-то надо доить. Стадо коров и двухлеток-телят, собранных из двух ферм, двинулось на восток мимо кузницы в сторону Днепра. Позади шли три упряжки с различным скарбом для предстоящего нелегкого пути. Три лошади были привязаны к телегам, а на одной пастух подгонял стадо. Были здесь и подпаски и женщины, которые должны были варить еду и в основном доить коров. Председатель колхоза старшим этой разношерстной команды назначил Степана. Тот не сразу согласился на такую роль и только слова председателя: «Степан, так война же, молодые ушли на фронт», – заставили его прекратить этот терзающий душу разговор. Он понимал, что это его дело и никто лучше в это время не справится с такой задачей. Но, с другой стороны, а как же здесь, дома, кто заготовит сено, кто поможет Алесе? А когда назад-то?

На слова председателя колхоза ответить ему было нечего, и он, махнув рукой, дал согласие и тут же включился в подготовку к отправке стада, на это давался один день. Как ни готовился и ни продумывал Степан свой поход, но всего не предусмотришь. «Мимо людей будем идти», – так заключил Степан. Когда стадо тронулось в нелегкий путь, он пошел к дому. Арина в светлом, повязанном бабочкой платочке поджидала его у калитки. Увидев ее, Степан посветлел лицом. «Какая у меня жена красавица», – подходя думал он, и на лице его появилась улыбка. Молча обнял ее, хотел прижать и поцеловать, но застеснялся людей и только сказал:

– Помогай Алесе, – повернулся и громко прокричал: – Давай пошли! – хотя стадо уже начало двигаться до его команды, и заспешил к председателю, который подъезжал верхом на лошади. Арина хотела что-то сказать, но остановилась и только украдкой перекрестила уходящего мужа. Долго стояла у ворот, видела, как председатель что-то объяснял ему, как они по-мужски обнялись и Степан заспешил догонять ушедшее стадо. Арина провожала его с легким сердцем. Была рада, что он может сделать такую работу. Она не сомневалась, что он вернется. Ей хотелось обнять Степана и, как тогда в молодости, еще до свадьбы, поцеловать его. От такой мысли покраснела и подумала: хорошо, что не видит Степан ее радостного лица, когда вокруг такое горе.

Когда стадо коров скрылось за поворотом, председатель колхоза начал организовывать отправку лошадей. Табун было решено гнать назавтра южнее коров в направлении на Орел, Курск, почти к Москве. С прогоном лошадей хлопот было меньше, и команда нужна была небольшая.

Дети Алеси любили тетку Варвару и часто ходили к ней. Бывало, Алеся занята делами, и тогда они оставались там на целый день. Она водила их в лес, недалеко, а старший Змитрок помогал ей по дому. Тетка Варвара в колхоз не вступила и считалась единоличницей. Последние дни тревожно стало ей, она привыкла жить одна, и в лесу и возле леса ее ничто не пугало. Уходя из дома, она накидывала щеколду на двери в сени и вставляла палочку, которая стояла тут же у двери и была гладко отполирована от длительного использования.

Дней через шесть-семь как проводили мужчин на фронт, Варка была в лесу, надо было собирать травы, подошла к поляне и хотела уже приступить к сбору, как услышала говор. Она остановилась и почему-то присела. На опушке поляны в кустарнике лежало несколько человек, о чем они говорили, не было слышно. Люди были в военной форме без оружия. Было похоже, что прятались. «Если наши, то зачем прятаться?» – думала Варвара. Раньше она бы подошла к людям, приветствовала их и спросила, нужна ли помощь, а сейчас прилегла возле толстой и разлапистой сосны. Военные о чем-то громко спорили и вдруг замолчали, невдалеке пастух кричал на коров и ему вторил лай собаки, стадо гнали по домам для дневной дойки. Было жарко, коров донимали слепни, и они рвались к своим дворам в сараи. Военные лежали тихо, пока стадо не скрылось за поворотом дороги и не стихли крики пастуха. Потом встали и озираясь направились в сторону деревни. Варвара узнала их: все были деревенские, которых недавно проводили на фронт. «Почему они прячутся? – не покидала думка Варвару. – А кто же это четвертый?» И никак не могла вспомнить. В лесу продолжали петь птицы, которых, казалось бы, до этого не было слышно, вернулись все звуки леса. Варвара успокоилась, вышла на поляну и начала собирать травы. В это время в душе должна быть только радость, иначе трава будет без тех свойств, которые у нее есть. Связала траву в пучки и заспешила домой. Подходя к своей хатке, неожиданно ее пронзила мысль, так ведь началась война – и по телу пробежала мелкая дрожь. Надо сказать Алесе, чтобы меньше отпускала к ней детей. Ей стало одиноко и грустно, что она живет одна возле леса, где не дозовешься и не докричишься о помощи. «Боже мой, что это я придумала. Сколько жила здесь одна и так жить дальше буду».

 
7
 

Уже вернулся со своей командой Степан, сдали под расписку коров. Деревня жила в ожидании чего-то. Люди стали меньше встречаться друг с другом, принесли две похоронки, пополз слух, что несколько призванных ранее в военкомат вернулись с фронта домой и теперь прячутся по чердакам. Но надо было жить, заниматься сеноуборкой да и домашние огороды обрабатывать, а подвод в колхоз осталось совсем ничего, да и председатель меньше стал направлять людей на колхозные работы. Оставался неубранным сенокос, пошли разговоры среди сельчан, что и незачем так много сена: коров и лошадей нет, угнали. Степан, на другой день как вернулся, зашел к Алесе и просил ее отпустить с собой Змитрока в делянку, чтобы сложить сено.

Прошло всего-то недели две с того дня, как Степан шел косить траву в делянку. А вон сколько произошло за это время. Даже представить страшно, одна война чего стоит. И кто мог подумать, что все так повернется. А жить надо, и как оно будет дальше, одному богу ведомо. Степан с Змитроком вышли рано, думки и настроение на этот раз отличались от обычных, да еще в душе появилась тревога, которая заставляла замолкать, ускорять шаг, а порой оглядываться. Чего там оглядываться? А ин само заставляет, может, страх? Был страх того неизвестного, что нависало каждый день и загоняло тревогу дальше и дальше в сердце. Степан уже видел убитых на дорогах, видел немецкие самолеты, разбомбленные дома, видел смерть и горе. Услышал слово «эвакуация», сразу и не выговоришь: люди с небольшим скарбом кто на чем и как шли, ехали на восток, многие с малыми детьми, им помогали чем могли. У них в окрестности еще, казалось, было тихо, но что-то копилось вокруг и должно было скоро прорвать. Беда – она для всех беда. Судьбы людские переплелись, зацепились одна за другую, в одном месте ухнуло, а в другом откликнулось: другим событием, бедой или радостью. Власть незримо, казалось, оставляла людей одних в их беде и горе.

Незаметно они подошли к колодцу, солнце только выглянуло над вершинами сосен, и сильной жары пока не было. Змитрок, пока Степан пил воду возле сруба, отдыхал, он чувствовал, что дед не настроен на разговоры, и думал свои детские думы, как бы он пошел на фронт и воевал с этими фашистами, и побил бы многих, и стал героем, он летал бы на самолете, стрелял из пушек. С мыслями о пушках появлялся образ отца, детское сердце сжималось, и возникали слова «где ты папа», и тут же возникал ответ: он точно воюет, и скоро они победят этих фашистов. Тихий голос деда прервал восхищенные картины побед Змитрока:

– Пошли, внук, дорога еще длинная впереди у нас.

Пришли они на болото, когда день вступил в свои права, сняли пиджаки, Степан выкопал неглубокую ямочку для молока в тени, там же под кустом сложили торбочку с едой, осмотрели покосы. Да, сено надо было сложить в стог неделю назад, трава высохла и поблекла, но будет еще хорошей коровам на корм – заключил Степан, и они приступили поворачивать покосы. Эта работа легкая, взял граблями край покоса, зацепил, и трава перевернулась, пусть и снизу солнце увидит. Закончили это дело они быстро.

– Ну что, Змитрок, ты давай нагребай валки, только большие не делай.

Степан нагреб валок, подкинув грабли ногой, тот лежал уже на сажень впереди, подгреб к лежащему впереди – вот тебе и маленькая копичка получилась на одни вилы.

– Я буду делать поддонок для стога сена, – такой определил он план работы до обеда.

Это надо уметь делать, Степан замахал топором, и лозовый куст стал основанием поддонка. Срубил молодую поросль еще с лозовых кустов, что росли рядом, большие ветки, и получился почти метр высотой поддонок – фундамент для стога: и сено париться не будет, и сырости снизу не будет.

К обеду они валки сложили в небольшие копны и собрались их сносить. Это самое трудное дело, понятно, что дед поставит нести копну на носилках сзади, это ничего, а вот когда слепень на руку сядет да кусать начнет, вот тогда и захочется его прихлопнуть, только носилки не бросишь. Пока донесешь до поддонка, аж пот выступит. Зато Змитрок вытаскивал носилки из-под копы и одну давал деду, он считал себя равным в этом деле, так думал Змитрок, а Степан подмечал внуково старание и радовался. Если неудачно подбили носилки и одна сторона переваживала, чтобы не опрокинулась копа, нужно было поднимать носилку выше. Несколько шагов это еще ничего, а если далеко нести, тогда Степан находил причину: то ругал слепней, то корч, что был на дороге, и предлагал остановиться. «Передохнем минутку и дальше», – говорил он. Разве детское это дело, а вышло детское, они уже второй раз были в этой делянке, раньше было много людей: и Арина, и Антон с Алесей, а сейчас вот вдвоем. А Антон, где он сейчас? Писал, что их направляют сюда на запад. Так здесь же война.

Обедать сели в тени или, как говорил Степан, в тенечке, где был выкопан маленький погребок для молока. Расстелили на ветки и сено свои пиджаки и прилегли. Для Степана такая работа в лесу на природе была в радость. Для труда нужны силы, и приходил момент приема пищи. Степан бережно относился к еде и тому, что дала жена. Сразу вспоминал Арину и чувствовал в собранной ею еде заботу и теплоту. Разложил на своем пиджаке что было в торбочке, получилось немало. Змитрок с интересом наблюдал, как дед раскладывал содержимое торбочки, и почувствовал голод. Ели они не спеша, вернее Степан ел как бы вслушиваясь в каждый кусочек пищи. Змитрок вначале хлеб с вареным яйцом съел быстро, потом, чуть насытившись, начал подражать деду. Поели они, как говорил Степан, «плотно». Змитрок прилег, и глаза закрылись, он заснул. Ясное дело – дитя, ему еще рано выполнять такую работу. Да что такое рано, в этом возрасте и Антон ходил сюда, и малые дети были, когда приезжали на телеге.

Степан тихо встал, подошел поддонку и начал укладывать сено, они все копы снесли до обеда. Набирал на вилы охапку сена и, с силой перевертывая вилы, вкладывал его по кругу. Складывать стог, если умеешь, дело простое, а первый стог у него не получился, раз – и съехал на бок. Тогда ему было тринадцать лет, конечно, еще был пацаном, два раза тогда перекладывал, но сложил. Со временем верхушка его стога все же покосилась, но удержалась, хотя в том месте было сено чуть прелое. С такими воспоминаниями Степан продолжал складывать стог. Только опять который раз его думы возвращались к Антону. Что-то тревожило и беспокоило его, и это беспокойство шло и от погоды, и от колодца, возле которого пили воду, и от этого места, где они сгребали и складывали сено. Степан уже не доставал хорошо подбить и уложить сено с вил в центре стога и пошел будить Змитрока, которому, по-видимому, что-то снилось. Степан постоял, присел и дотронулся рукой до волос, хотелось обнять и прижать этого маленького человека, взять на руки – и пусть спит. Змитрок проснулся и присел, улыбнулся, увидев деда.

– Давай, Змитрок, продолжим, сложим стог и домой, вон еще сколько нам идти назад. Змитрок влез с помощью деда на четверть, уже сложенную часть стога, и старательно начал утаптывать сено.

– Надо сено сюда, где я стою, яма здесь, – быстро он говорил деду, и Степан аккуратно забрасывал ему охапку сена на вилах в то место. Работа у них спорилась, они уже начали вершить стог, когда послышался гул самолетов.

– Дед, смотри, бомбовозы летят, – Змитрок, опираясь на грабли, смотрел вдаль, откуда слышен был гул. Там, в стороне уже перешедшего жару солнца, были видны самолеты. Степан тоже отошел от стожка и вгляделся в небо. Не успел он вернуться, как почти над ними пролетели два быстроходных самолета с черными крестами.

– Немецкие! – закричал Змитрок.

Самолеты начали набирать высоту, и здесь с высоты на них налетели два небольших самолета со звездами. Один немецкий самолет задымил и полетел со шлейфом дыма в сторону, куда улетели бомбовозы, а второй развернулся, и вскоре уже загорелся самолет с красными звездами, и из него что-то вывалилось и начало спускаться, наверное, на парашюте летчик, так подумали Степан и Змитрок. Над ним пролетел еще раз немецкий самолет, возникла вспышка на парашюте, и он быстро начал падать.

– Сбил нашего, – проговорил Степан.

А немецкий самолет взмыл ввысь и вдруг появился над ними. Змитрок от испуга, что он летит так низко, поднял грабли и в этот момент услышал стрельбу и кубарем свалился со стога на землю. Степан кинулся ко внуку и вдруг увидел, что горит сено, которое осталось уложить на стог. Он схватил пиджак и давай им его тушить. Самолет опять низко летел на них, Степан кинулся к Змитроку и упал на него. Пули ударили по пиджаку Змитрока, и все стихло. Степан своим пиджаком затушил огонь, который еще не дошел до стога. Вместе с внуком они отбежали от стога в березняк и затаились. Степан дрожал, прижимая к себе Змитрока, и молчал. Смерть пронеслась мимо них. Мы же не стреляли в них. В который раз он всем телом почувствовал, что это война, и война страшная, и, наверное, долгая. Постояли минут десять, успокоились и пошли к стожку. Остановились возле пиджака Змитрока, он был с огромной дырой на всю полу. «Видишь, целил в дитя», – подумал Степан. Они работали молча и украдкой посматривали на небо и спешили, хотелось быстрее домой.

По дороге возникала мысль: неужели война дойдет до наших мест? Это Степану пока не представлялось. Он видел беженцев и порой не понимал, почему они уходят с родных мест, что заставило людей отчаяться на такой шаг. А их немало шло по тем дорогам, где они гнали стадо коров. Должно же все образумиться, да и армия у нас ого. Только произошедшее сегодня: падающий летчик, стрельба с самолета по ним возле стожка – никак не укладывалось в голове Степана. Его пугал пробитый пулями пиджак внука. «Он что, целил в дитя? – задавался он вопросом. – Это же дитя. Мог быть внук на том пиджаке, не дай бог и не доведи господь». Степан взял за руку Змитрока, и долго они так шли держась за руки. Змитрок забыл уже, как он падал со стожка и как закрывал его дед, ему было спокойно, и он порой хотел что-то рассказать, но задумчивый вид деда останавливал его. Идя рядом с внуком, Степан вдруг ощутил, как много изменилось с утра, когда они шли по этой дороге, война была уже на подходе к их местам. А если так, надо думать, как дальше жить. А перед глазами расстрелянный пиджак, а как же Антон, где он? Домой они пришли в сумерках.

В деревне все замерло. Перестал ходить бригадир и определять, какую надо сделать работу, мало кто приходил на колхозный двор. Все, что казалось раньше таким важным и необходимым, стало почти ненужным.

 
8