– Часть людей приехали с сенокоса и говорят, что завтра принесут многим повестки, призывают в армию и сразу говорят на фронт. Ночью бомбили районный центр, побило людей.

Сколько событий за один световой день! Степан сел возле крылечка. Все было тем же, и все уже было другим. Сразу вернулась мысль к сыну, где он. Если война, то он будет скоро на фронте, а может, когда перебросят с Урала, все и закончится. Арина села рядом и показалась такой беспомощной и слабой. Как-то Степан не замечал раньше, что они уже не такие молодые и сильные. А сейчас ощутил это. Арина взяла его за руку и тихо заплакала. Она тоже думала о сыне, о надвинувшейся беде, и слезы капали помимо ее воли.

– Даст бог, все образумится, надо жить, Арина, – и вслух высказал свою мысль: – Пока их с Урала перебросят, может, все и закончится.

– Дай-то бог.

Назавтра по мобилизации мужчины и ставшие взрослыми молодые парни уезжали в район. Было шумно, но как-то грустно. Люди уходили на войну. Степан провожал своего крестника.

– Вот попляшут коммуняки, пришел им конец, – неслось от изрядно выпившего старшего Кирика.

– Что ты мелешь? Война! Всем достанется: и коммунистам, и нам, больше всего нам. Вот сейчас уйдут. А вернутся ли? А косить кто будет? А убирать? А детей годовать как? Был ты болтун и несерьезный человек, таким и останешься. Тебе бы залить свои зенки. Иди, злыдень ты, – отчитала баба Фрося старшего Кирика. – Горе на дворе, – закончила она.

Были речи, но их слушали невнимательно, с выкриками, а то и смехом.

– Давай, отправляемся, – подал команду председатель колхоза.

И пошел плач, и причитания, и голос гармони, и просто молчание, и тоска. Кто постарше, поклонились друг другу, произнося прощальные слова с комком в горле: «Прости, что не так». Перекрестила своего сына и мать крестника Степана и долго смотрела, как отъезжали подводы с людьми. Уезжало много. Почти все, кому уже исполнилось девятнадцать. Слезы, причитания, а порой и крик долго еще стояли над деревней. Подводы скрылись за поворотом, и их провожали молодые парни да подростки, чьи отцы или братья, еще не чувствуя беды и горя, удалялись от них. Храбрились они, но и что-то было, от чего подступали слезы. «Возвращайтесь», – были слышны несмелые голоса. Деревня опустела.

 
5
 

«Когда оно все было, а вот тебе дочь школу закончила, так и невестой скоро станет, а там внуки, и ты уже, Петр Петрович, дед», – такую рисовал себе картину первый секретарь райкома партии, возвращаясь уже почти ночью из Заречья. Он собирался туда попозже, а получилось так, что надо было срочно выезжать. Начальник Гороховского районного отдела НКВД показал Петру Петровичу письмо от зареченского жителя, который жаловался на председателя колхоза, обзывая его бабником, писал, что председателя, бывает, целый день не могут найти, пока он развратничает, упоминалась в письме доярка с фермы, которая ведет себя как самый большой начальник. Муж доярки пригрозил председателю, что он его подстережет и искалечит. Председатель был коммунистом, и такое письмо могло иметь неприятные последствия для районного начальства. Петр Петрович с районным начальником НКВД Федором Миновичем Фурмановым был в хороших отношениях, не сказать что дружеских, но они старались не скрывать друг от друга, как говорил председатель райисполкома, чувствительные вопросы. Это была информация чувствительная, и надо было принять экстренные меры, чтобы разрядить обстановку в Заречье. Петр Петрович поблагодарил Федора и сказал, что завтра же он туда выезжает.

Неприятная была поездка, но она оказалась полезной и поучительной. До Заречья километров сорок, дорога строилась, большую ее половину уже выложили булыжником, она проходила мимо сел, и проехали по ней быстро. Таких дорог за прошлый год построили две, и должны построить еще три в нынешнем, это радовало Петра Петровича – как ни крути, тут есть и его заслуга, думал он и улыбался. Дальше ехали по старой дороге, разбитой телегами, на которых с пристани возили булыжник. Разъехаться при встрече таких телег было непросто, приходилось кое-где буксовать при съезде на обочину. Возницы – в основном молодые парни, – завидев машину, слезали с телег и погоняли лошадей, которые с натугой тянули нелегкий груз. Так незаметно подъехали к Заречью и сразу стали искать партгрупорга партийной ячейки колхоза. Петр Петрович нашел его в конторе колхоза, куда тот забежал перед отъездом на покос, беседовали долго, но партгрупорг что-то недоговаривал, уводил разговор в сторону, видно было, что председателя он покрывает или сильно его боится. В дальнейшем с кем ни заводил речь Петр Петрович о колхозных делах, о председателе, разговора не получалось. Это обеспокоило первого секретаря райкома, он заехал на ферму и встретил там заведующую фермой, он нее-то и услышал о председателе очень многое: и почему доярки уходят с фермы, и почему надои невысокие, было сказано и о доярке, которая ведет здесь себя как председатель колхоза. Была пора сенокоса, основной покос лежал в пойменных лугах и, по словам партгрупорга, ударные силы колхоза были там, туда же с утра убыл председатель. Тот оказался там, где стоговали сено: наравне со всеми в нательной отбеленной рубашке кидал сено вилами. Увидев подъезжающий газик, Гаврила Иванович воткнул вилы в копну сена и направился навстречу машине. Вокруг Петра Петровича собрались люди, и пошли разговоры о простых крестьянских делах, погоде, будущем урожае и завершении сенокоса. Разговор получился деловой и, можно сказать, радостный для собравшихся, видно было, что люди старались работать, и это приносило им уверенность, что в будущем будет еще лучше. Беседу своим зычным голосом прервал председатель:

– Да так сенокос мы до жатвы не закончим, давайте за работу, товарищи.

Петр Петрович, почувствовал себя как бы виноватым в том, что оторвал от дела, и смягчил пыл председателя, поблагодарив стоящих вокруг него вспотевших мужчин с вилами и носилками, женщин, опиравшихся на грабли, и подростков, стоявших в стороне, за их нужную и важную для колхоза и страны работу. Обсуждая состоявшийся разговор, люди стали неспешно расходиться, а Петр Петрович пригласил Гаврилу Ивановича отойти в сторонку и поговорить. Он говорил жестко и кратко, сказал о письме, разговорах о его амурных похождениях и в конце, не дав сказать ни слова председателю, заявил, что не даст порочить коммунистов их партийной ячейки и района, а если будет такое продолжаться, то придется вопрос поставить ребром. Пожал руку председателю, повернулся и пошел к машине. Гаврила Иванович, опустив голову, шел за первым секретарем райкома до его машины. Он хотел, чтобы Петр Петрович дал ему возможность сказать несколько слов в оправдание, да и в глазах людей, которые вокруг с любопытством наблюдали за разговором, он оставался бы председателем колхоза. Петр Петрович остановился у машины, и когда председатель подошел к нему, похлопал его по плечу и уже, чуть улыбаясь, сказал, что надеется, что все уладится. Ох, как оно уладилось через сутки, уладилось и уладило. Гаврила Иванович был призван в военкомат и направлен спешно на обучение артиллерийскому делу, получил звание сержанта и в составе артиллерийского дивизиона встретил немецкие танки под Могилевом. Тяжелораненого, его успели эвакуировать в госпиталь, и в первых числах декабря их артиллерийский дивизион, где он был командиром орудия, стрелковый полк, усиленный танковым батальоном, бросили на стык двух наших армий, чтобы не дать прорваться немецким танкам к Москве. Они выполнили свою задачу, там, в братской могиле, был похоронен сержант Гаврила Иванович Прошкин, в прошлом председатель зареченского колхоза.

Петр Петрович, несмотря на такой неприятный разговор с председателем колхоза, домой возвращался в настроении, у него было ощущение, что этот житейский эпизод скоро забудется, а там все будет как-то по-другому. Он вспомнил, что жена ему уже несколько дней напоминала, что у дочери выпускной вечер, будут вручать аттестаты об окончании школы, там будут все родители, и им бы не мешало посмотреть на дочь и поддержать ее. Дочь накануне подошла к нему и тихо так сказала: «Папочка, милый, не приходи на выпускной, только испортишь все, будут бегать вокруг тебя и забудут про нас, очень прошу тебя, не ходи, только маме не говори, что я просила». Петр Петрович обнял дочь и пообещал что-нибудь такое придумать, чтобы не испортить ей праздник, вот жизнь сама и определила, где ему быть в этот день. А как дочь описала его посещение школы, так оно и было бы, и ему пришлось бы уточнять, какие есть проблемы, что можно сделать для школы, говорить слова. Сказать о районе, конечно, есть что, вот и в Заречье, к примеру, люди стали более открытыми, светлыми, что ли, да и живут они уже по-другому. Машина ехала по знакомой улице городка, где он был, можно сказать, хозяином, на котором лежала непростая ноша ответственности за живущих в нем людей, их будущее, их мечты. Рано утром Петру Петровичу позвонили из райкома и просили срочно приехать по важному и неотложному делу. Он выпил чая и сказал жене, что скоро вернется, пусть готовит праздничный стол.

«Утро как утро, и что бы могло случиться, что за спешка, последнее время шли разговоры о войне с немцами, но это не сейчас, а попозже, когда подготовимся». Но чем ближе он подъезжал к зданию, что находилось в самом центре городка, тем тревожнее и беспокойнее себя ощущал.

Череда событий нарастала комом, они накладывались друг на друга, и те, что казались утром очень важными, к вечеру могли казаться забытыми и пустячными. Уже была проведена мобилизация и отправка призванных по предписаниям, из нескольких колхозов началась эвакуация лошадей и коров, спешно вывозился семенной фонд зерна, готовился к взрыву элеватор – и такие задания шли непрерывным потоком. Надо было подготовить две партизанские группы, однако вышло так, что смогли собрать одну из шести человек. Пошли разговоры, что скоро здесь будут немцы, на шестой день войны ему вечером позвонил секретарь обкома и сказал, чтобы готовил срочно архивы к уничтожению, а часть – сам знает, какие документы, – необходимо не откладывая вывезти в соседний областной центр. Спросил о семьях руководства района, а в конце добавил, что семьи надо отправить крайний срок завтра, потом будет поздно. До этого пришла срочная телеграмма из обкома о том, что требуется обеспечить эвакуацию оборудования строящегося метизного завода, за выполнение которой отвечал лично первый секретарь райкома. За полтора суток надо было часть оборудования демонтировать, все свезти на станцию, поставить вагоны и загрузить, в последний момент пришло уточнение отправить специалистов завода с их семьями с этим же составом. Получалось, что часть семей партийных и советских работников оставалась еще в городе, надо было их тоже срочно вывозить. Когда поставляли вагоны для отправки семей рабочих с завода, Петру Петровичу удалось договориться с начальником узловой станции подцепить еще один пассажирский вагон. Вот в него-то и должны были загружаться семьи эвакуируемых. Поздно вечером Петр Петрович заехал домой, и улицы, и дом, и квартира – все было другим, каким-то далеким и нереальным. Жена встретила его со слезами и стала рассказывать, что дочь рвется в военкомат, а сын заявил, что никуда не поедет и останется здесь, будет партизаном. Дочь стала говорить, что немцев скоро разобьют, а она, комсомолка, останется в стороне, что из их класса несколько человек уже убыли на учебу в военные училища. Петр Петрович молча слушал расстроенную жену, раскрасневшуюся, с широко открытыми, полными слез глазами дочь и вдруг понял, как они далеки от того, что происходит вокруг, но так же, наверное, думают многие другие, может, он так постарел, что ничего не понимает. Он сел на стул и, глядя в пол, произнес:

– Завтра-послезавтра здесь уже будут немцы, – потом помолчал и добавил: – По их приказу коммунисты и их семьи подлежат аресту и немедленному расстрелу.

Стало тихо, семья с удивлением смотрела на отца, который по их понятиям был таким умным и сильным, а сейчас показался им беззащитным, сникшим, каким-то маленьким, за несколько мгновений мир перевернулся и стал другим. Петр Петрович встал, провел рукой по волосам, будто причесывая их, и вновь стал похож на прежнего себя. Он предложил немедленно собрать все необходимое, завтра рано утром их отвезут на станцию и погрузят в вагон, состав отправляется около шести часов, времени мало, а у него еще много дел. Жена перестала всхлипывать, к ней вернулась прежняя смекалка и женская сила, способная в критическую минуту подчинить себе окружающих и все делать с проникновением и продуманностью. Часа через три все было уложено, и Петр Петрович уехал на станцию, где продолжалась погрузка.

Своих он встретил там же, когда их посадили в вагон. Отправка состава задерживалась, вокруг были суета, крики и плач, несколько железнодорожников пытались грузить какие-то громоздкие вещи, чемоданы, рядом бегала жена их райкомовского работника, увидев Петра Петровича, она заулыбалась и начала объяснять, что вещи эти очень нужные и дорогие. Его жена и дети стояли у открытого окна вагона и сдержанно улыбались. Когда Петр Петрович подошел к окну, жена протянула ему руки, они показались ему такими маленькими и милыми, что сдавило горло. Он взял их и стал гладить, у жены капали слезы радости и любви. Дочь неожиданно схватила руку отца и, сжимая ее, быстро заговорила:

– Папочка, ты не бойся за нас, мы тебя будем ждать. Очень сильно будем ждать, – и заплакала. Плакала и жена, сын смотрел в глаза отца и тоже с трудом сдерживал слезы, и хриплым голосом произнес:

– Приедем на место, и я сразу запишусь в партизаны, ты, я знаю, остаешься партизанить, – потом глотнул и произнес: – Может, там и встретимся.

Кто-то громко звал Петра Петровича, он быстро наклонился к окну, поцеловал жену, дочь, крепко сжал руку сыну, потом отстранился и не оборачиваясь побежал на зов. Через несколько минут состав тронулся, первый секретарь райкома спешил на последнее заседание бюро райкома партии. Возле машины его поджидал Федор Минович, он был встревожен и, увидев Петра Петровича, пошел ему навстречу. Петру Петровичу он показался растерянным и испуганным, они отошли в сторонку, где Федор сразу стал говорить, что заседание бюро надо отменить, сейчас не время, из военкомата еще не вывезены все документы, куда-то пропал прокурор района и в прокуратуре ничего не делается, а самое страшное – ему доложили, что недалеко от районного центра прошла колонна техники и машин с немцами, вблизи наших военных частей нет, созданный небольшой истребительный отряд, вооруженный винтовками, сейчас ведет разведку. Петр Петрович сразу предложил ехать в райком, может, там есть другие сведения. Только их машины подъехали к железнодорожному переезду, как его закрыли, мимо медленно проезжали загруженные платформы с оборудованием, в самом конце показались пассажирские вагоны. Петр Петрович выбежал из машины и вглядывался в мелькающие окна вагонов, увидел сына. Володя стоял у окна опершись двумя руками о стекло и смотрел на мелькавшие домики, дорогу, он хотел видеть отца, ему это казалось таким важным и необходимым, и он увидел, застучал ладонями по стеклу и пронзительно закричал:

– Папа-а-а!

Петр Петрович сделал несколько шагов за вагоном, поезд уже набрал скорость, и последняя платформа промелькнула мимо него. Крик сына долго стоял в ушах и будоражил его душу.

Здание райкома партии и райисполкома было полупустым, оно как-то потускнело и показалось жалким и запущенным, это удивило Петра Петровича. Внутри так же стоял милиционер, висели портреты Сталина и Ленина, но в гардеробной, где обычно оставляли кепки, картузы, шляпы, плащи, было пусто. С Федором Миновичем договорились встретиться через полчаса, а за это время узнать, что происходит. С соседним райкомом партии, где был большой районный центр – там располагалось несколько воинских частей и окружные военные склады, – связи не было, не отвечала и область. Позвонил военкому, тот сразу стал докладывать, что завершает вывоз документов, загруженная машина под охраной выезжает с минуты на минуту, всем военнослужащим приказано убыть в соседний областной центр, и он сейчас заедет попрощаться.

Петр Петрович прервал его и сказал, чтобы не задерживались и быстрее уезжали, пожелал счастливой дороги. Получалось, что военком о немцах ничего не знал и ему из области ничего не сказали. Это несколько успокоило Петра Петровича, он вызвал заведующего отделом партучета, который просил срочно его принять – он занимался формированием партизанской группы и делами подполья. Он доложил, что не утверждена кандидатура командира партизанской группы и ее окончательный состав, собирать ее уже времени нет. Заседание бюро райкома партии и должно было закрыть эти вопросы, поэтому требовалось как можно скорее его провести. Выслушав заведующего отделом, Петр Петрович поручил ему подготовить проект заседания бюро райкома партии, где бы был пункт о назначении командира партизанской группы и утверждении ее состава. Через час собралось почти все бюро райкома, прибыл Федор Минович и сообщил, что немцы захватили Минск, а возле Бобруйска идут бои. По неподтвержденным данным, по дороге, что вела к областному центру, что за Днепром, прошла колонна машин с немцами, ему поставлена задача обеспечить охрану при эвакуации работников ответственных партийных и советских органов, он будет готов к выезду к утру. В кабинете стояла тишина, которая затягивалась и давила на всех страхом, растерянностью и безысходностью. Первым заговорил Петр Петрович, он сказал, что из области никаких сообщений и указаний об эвакуации райкома партии не поступало, военком доложил, что им приказано убыть в соседний областной центр и они уже в пути. Надо действовать без паники, дождаться сведений от разведки, еще раз проверить, что не уничтожено из архивов и важных документов. А потом он спросил, какие есть предложения о назначении командиром партизанской группы, и назвал фамилии директора маслозавода и председателя колхоза из Калиновки. Обсуждения не получилось, кто-то сказал, что лучше будет директор маслозавода, поручили второму секретарю сформировать группы и проверить основные учреждения на предмет вывоза и уничтожения архивов, обязали всех находиться на рабочих местах и быть готовыми к эвакуации. Заведующий партучетом положил перед Петром Петровичем протокол заседания бюро райкома, где помимо эвакуации были пункты о партизанской группе. Он прочитал его и предложил для партизанской группы сделать отдельный протокол, сделать выписку и заверить ее подписями заведующего партучетом и уполномоченного НКВД. Заведующий партучетом переспросил насчет командира партизанской группы.

– А ты что думаешь сам, – глядя в глаза спросил Петр Петрович.

По мнению заведующего, лучше было бы назначить председателя колхоза, тот и леса знает, и с людьми работать умеет, а Коржевского порой понять трудно, не поймешь, чего он хочет. Петр Петрович представил калиновского председателя колхоза, чуть улыбчивого и располагающего к разговору, и согласился с предложением.