Предлагаемые обстоятельства
Мария Осиповна Кнебель

Огромный период моей жизни связан с ней – сначала пять лет учебы, затем некоторое количество лет работы у нее на курсе. Время размывает память, стирает подробности и сглаживает остроту впечатлений: как там было на самом деле, что случалось в действительности, а что память видоизменила, расфокусировала?

Что это за штука такая – учеба? Как учить? Чему? Сколько? Когда отпускать от себя учеников? Сегодня я непрерывно задаю себе эти вопросы, поскольку сам занимаюсь педагогикой. Что я получил в свое время от учебы, а чего, может быть, и не добрал по собственной глупости и торопливости? Вопросов тьма. А как решала эти вопросы М. О. Кнебель, мой самый важный учитель?..

Осталось пять толстых тетрадей, подробные записи практически всех ее уроков от начала и до конца. Перелистываю их, перечитываю, и что? Странное впечатление. Вроде все по делу, и в то же время не покидает ощущение, что все некоторым образом стоит на месте. Много повторов, разъяснений одного и того же, одних и тех же терминов, понятий, принципов, законов. Что такое? В чем дело? Ведь не было же такого впечатления непосредственно на ее уроках?

Перечитываю еще и еще все записи и постепенно прихожу к выводу о невероятном, космическом терпении нашего учителя. Начинаю понимать, что эти так называемые остановки диктовались колоссальным нашим невежеством, необходимостью втолковать нам накрепко азы профессии, научить нас ориентироваться в тяжелейшем искусстве режиссуры. К тому же многое я записывал дословно, занося в тетради неизбежный мусор диалогов, когда главное перемешивается со второстепенным и не всегда по ходу занятия удается отличить зерна от плевел. И в этой смеси главного и второстепенного ни в коем случае нельзя упустить первый, главный и в действительности очень простой урок великого учителя: педагогика – это прежде всего терпение, бесконечное, подчас изматывающее, но необходимое как воздух. Без него – никуда! Сейчас я тоже педагог. Только что прошел урок, я разбирал показанные студентами работы. Боже, как мне нехорошо и стыдно за интонацию моего разговора с ними. За что их так уничтожать? Показали слабые работы? Так ведь это ты виноват – не объяснил, не научил, не подготовил. Конечно, можно говорить о наличии или отсутствии способностей у такого-то и такого-то ученика. Но тогда зачем ты его брал? На что надеялся? Видимо, не хватило того самого терпения…

Я видел мало ее постановок. А то, что видел, производило впечатление очень качественной чистой работы, без зазубрин, без острых углов, все профессионально, очень серьезно, с прекрасной игрой актеров. В них как бы торжествовала гармония мудрости, взвешенность, неторопливость суждений и выводов. В Марии Осиповне никогда не было особой дерзости, стремления выломаться из ряда, сделать что-то необычное, дразнящее, будоражащее. Это никак не было свойством ее личности. Она была мудрецом, много видевшим и много пережившим, и знала цену дерзкой выходке. Не это ее привлекало, она говорила только о том, что чувствовала. Ведь многое в жизни ей приходилось скрывать. Театр давал ей возможность что-то приоткрыть, на что-то намекнуть, о чем-то поведать. Она жила в страшное время, которое отпечаталось болью и увечьями на многих судьбах. В таких условиях она работала с той вынужденной осторожностью, которую диктовала эпоха, со всеми проистекающими отсюда проблемами.

Но в данном случае мне интересно прежде всего разобраться в педагогической концепции одного из ведущих мастеров нашего цеха. В том, как она учила нас профессии, как мы взаимодействовали с ней практически ежедневно на протяжении пяти институтских лет, как ее личность формировала нас. Это имеет огромный смысл, так как можно сказать, что она основала свою собственную педагогическую школу, весьма своеобразную, со своими открытиями и ошибками, победами и поражениями. Она была живым человеком и никогда не пыталась стать иконой, долго и трудно искала свою дорогу. И я могу с уверенностью сказать, что она ее нашла. Дорогу очень своеобразную, непростую, во многом определявшуюся ее личностью.

Мария Осиповна была прирожденным педагогом, глубоким, внимательным, неторопливым. Ее спектакли тоже были неторопливы, содержательны и глубоки. Она словно публично давала урок работы с текстом и артистом, параллельно открывая все новые и новые пласты в этих двух материях: живой, переменчивой человеческой – и столь же живой, подвижной, таинственной стихии драматического текста. Она умела это соединять.

Она была моралистом в самом лучшем смысле этого слова, утверждая в качестве главного смысла искусства высокую человечность, как бы пафосно это ни звучало сегодня. При этом она обожала шутку, юмор в человеческих отношениях, никогда не становясь занудным проповедником замшелых ценностей. Могло показаться, что она ни на минуту не расставалась с «Этикой» К. С. Станиславского, не становясь, однако, ни на одно мгновение скучным схоластом.

Актерское искусство пленило ее раз и навсегда.

«…Художник может нарисовать человека так, что смотрящий гадает, какой у него голос, а артист может стать любым человеком. Он может придумать себя старого или молодого, умного или глупого, злого или доброго. Артист казался мне всемогущим. Теперь, идя в театр, я уже не могла забыть людей в большой комнате с круглым диваном. По сцене ходят не волшебники и феи, а люди, обыкновенные люди, которые обладают таинственным умением становиться по своей воле любым существом. Я перестала верить во всамделишность колдунов и фей…»^[1]

Возможность менять маски, моделировать себя многократно в любую сторону, изменять не только свой облик, но и в определенной степени внутреннюю сущность, заставили ее выбрать профессию актрисы. И эту актерскую стремительную природу восприятия, мгновенной оценки и ответной реакции она пронесла через всю жизнь.

Рассказать о ней есть кому. Вспомнят буквально каждый ее шаг, каждое слово. Охотников разлить сироп в каждой строке будет достаточно. И это естественно, многие обязаны ей своей карьерой и успехами. Она была крупной и весомой фигурой, значительной личностью, сформировала значительное число действующих режиссеров и актеров. И у меня с ней связано много самых разных, теплых, добрых, иногда противоречивых чувств.

Я стал ее учеником, когда она впервые после смерти А. Д. Попова набирала свой самостоятельный режиссерский курс. Конечно, она была совсем не новичок в педагогике, у нее уже было имя, репутация, авторитет. И она совсем не терялась среди первых режиссерских величин современного ей театра. А по коридорам ГИТИСа в то время проплывали, как громадные дредноуты, Завадский, Лобанов, Покровский, Охлопков, Баратов… Величественные, даже если они были небольшого роста, в хорошо сшитых костюмах, при галстуках, кое-кто с роскошной английской трубкой, распространяя вокруг божественный запах хорошего табака и парфюма. Время было неторопливое, солидное, основательное. На приемных экзаменах на режиссерский факультет присутствовали по возможности все руководители курсов. И когда абитуриент входил в аудиторию и видел длинный стол, за которым восседали титаны, часто при всех регалиях, то читать «Слона и моську» становилось мучительно трудно. Конкуренция была жесткой, каждый курс нес на себе отчетливый отпечаток личности своего руководителя. И все были очень внимательны к соседям. Показов было неизмеримо меньше, чем в нынешнее время, и на них собирался весь факультет. Да и актерских групп на факультете не существовало. Студенты-режиссеры сами ставили и сами играли, причем неплохо. Так что Марии Осиповне было над чем подумать, когда она как бы заново входила в этот фарватер.