Цитаты из книг автора «Оксана Васякина»

Теперь, смотря на нее отсюда, я замечаю, как много усилий она прилагала, чтобы не стать той, кем стали бабка и мать. Она преданно любила обеих. В отличие от нее, я презирала бабку и мать. Мне не нравился их запах, их строгий контроль над домашними процессами и скупость. Светлана же испытывала горькую ненависть к бабке и с той же интенсивностью чувствовала свою прирученность. Я ждала выпускного, чтобы собрать в китайскую клетчатую сумку свои одежду и книги, сесть на поезд и уехать, закрыть этот мир для себя. Долгое время я чувствовала себя безродной, смотрела в свое прошлое и вместо него видела пустоту. Мне казалось, что за моей спиной мир исчез, превратился в темное ничто. Я чувствовала себя сиротой. Светлана же всю жизнь прожила бок о бок с бабкой и матерью. Думала ли она, что может выйти из квартиры на шестом этаже и не вернуться туда? Мое чувство безродности было вызвано отречением от своей жизни и семьи. Но отречение никогда не дает полного освобождения.

Я принесла в кухню глиняный заварник с чашкой и пачку сигарет, и, пока на слабой конфорке пекся очередной блин, я пила чай, курила и читала «Волшебную гору» Томаса Манна. Мне нравилась Клавдия Шоша. Мне казалось, что она чем-то похожа на Светлану. Шоша была небрежной русской женщиной с загадочным прошлым, вопреки правилам этикета она катала хлебные шарики и, опаздывая на обед, непринужденно грохала дверью столовой. Нерасторопный быт туберкулезного курорта завораживал меня, обилие еды и праздных разговоров успокаивало. Я думала о Светлане и представляла ее там, на Волшебной горе, вот она смотрит на черное стеклышко рентгеновского снимка и видит, как темные очажки туберкулеза завладевают ее легкими.

декабрьские слова, как снег, просочились под землю и теперь питают что-то другое.

Мы ходили в тубдиспансер, он стоял на высокой горе. Оттуда, если смотреть поверх города, можно было увидеть трубы завода, где работала мать, и темную кайму тайги. Мать сказала, что у Светланы обнаружили туберкулез и теперь бабка будет следить за девочкой. А нам нужно будет носить для Светланы еду, чистые трусы и носки.

Если бы у моей боли был цвет, я бы сказала, что она рыжая, как отблеск Светланиных глаз. Если бы кто-то спросил, какая эта боль на ощупь, я бы ответила: как заржавелый, отравленный влагой трос. Кислый как испорченное яблоко.

Боль блуждает по всему телу. Бродит от кончиков пальцев к щиколоткам и ляжкам, трогая крестец и спину. Наконец боль достигает головы и давит изнутри так, словно гадкий гном надувает воздушный шар. В голове нет места ничему кроме боли. Я вижу вывернутую шею Светланы, похожую на сизую шею мертвого голубя, и сама вытягиваю шею и чувствую жжение.

Мать говорила, что Светка, при всей ее слабости, имеет несоразмерную гордость. Она гордилась просто так, ни за что, просто потому что она существовала.

Удивительно, думаю я теперь, она была такой крохотной женщиной. Но в моменты злости сила ее чувства поглощала все вокруг. В эти моменты карие глаза пылали и она из невидимой фигуры болезненной женщины, лежащей на диване, превращалась в реальную.

Она злилась на меня как несчастливый ребенок злится на родителя за то, что он не дал ему любви. Возможно, думаю я теперь, так и не подаренный подарок был одной из немногих возможностей для нее не чувствовать ненависть к себе самой и собственной жизни.

Мне хотелось оказаться там, где не будет меня или я превращусь во что-то другое. Сброшу свое тело и освобожусь от жизни.