***

Холодный ветер пронизывал меня насквозь, а страх заставлял сердце колотиться в бешеном ритме. Я выждал некоторое время, прежде чем пробраться на корабль. Никто, казалось, не заметил меня, и я осторожно спустился в трюм, надеясь раствориться в полумраке. Воздух был спертый, пах сыростью и плесенью, и все эти «ароматы» вызывали у меня тошноту.

Я укрылся за мешками с зерном, поежившись от сырости на одежде и волосах. Вернее выразиться, вещи мои были насквозь промочены дождём, посему я снял штаны и рубашку, пытаясь выжать из них лишнюю воду. Холод от промокшей одежды пробрал меня до костей. Я дрожал всем телом, а зубы выбивали чечётку. Девочка, подсказавшая мне убежище, сообщила, что корабль готовится к отплытию, и это было единственное, что давало мне хоть какое-то утешение. Я ужасно боялся, что разъярённые жители решат меня отыскать, и если они догадаются обыскать суда, то моя жизнь будет обречена.

Прошёл час, потом второй, а никто так и не пришёл за мной. Я сидел, прижавшись спиной к мешкам, и пытался хоть как-то согреться. Корабль плавно покачивался на волнах, буря стихала, и бушующие волны перестали хлестать борта. Но спокойствие моря не смогло успокоить мой разум. Я снова и снова прокручивал в голове страшные моменты: глаза Бетти, кровь, окропившая моё лицо, крик матери, плач Лили, огонь… Ком подступил к горлу, и мне захотелось плакать. Слёзы уже лились из глаз, и я вытирал их мокрой рубашкой, затем поджал ноги и обнял их руками.

Что теперь со мной будет? Каким будет мой путь? Пару раз в трюм спускался невысокий, широкоплечий мужчина. Он тщательно пересчитывал весь товар, заставляя меня изрядно понервничать. Но каждый раз рука судьбы отводила его от моего укрытия, и я оставался незамеченным.

Вампир… Он совсем вылетел из моей головы. Но как только я вспомнил о нём, в голове замелькали ужасающие картины: кровь, грязь, изувеченные тела и красные глаза-бусинки с клыками и огромными когтями.

Что он имел в виду, когда сказал, что во мне схожая кровь? Неужели я… Нет. Не может быть. Я человек, и я знаю это. Но есть множество пунктов, отличающих меня от людей. Например, мы никогда не гуляли днём по улице. Почему? Моя матушка говорила, что на ярком солнце у неё начинались мигрени, а отец всегда был занят. У меня не было друзей, как у любого другого подростка моего возраста, и мне просто не с кем было проводить время вне дома. Мы также не посещали балы и другие светские мероприятия, всё по той же причине, что у моей мамы болела голова от шума и музыки. Мы никогда не садились за стол вместе с отцом, работа вынуждала его есть на ходу или в кабинете за столом, заваленным кипами бумаг.

Было ещё кое-что, я чувствовал в себе невероятную силу и быстроту. Мои чувства обострились, а раны заживали с невероятной скоростью. Я всегда чувствовал себя… иным. И эти ощущения пугают меня больше, чем преследование разгневанных жителей.

Лишь сейчас я осознавал, почему наша жизнь так поразительно отличалась от жизни обычных людей. Только сейчас я начал догадываться о причине столь тайной жизни отца… Как объяснить своему сыну, что его отец не употребляет обычную пищу, а питается исключительно кровью?

Темнота трюма окутывала меня, когда я проснулся от протяжного свиста городского стражника. К моему удивлению, вещи, которые я прижимал к себе ночью, успели немного подсохнуть. Чувствовалось, что на улице происходило что-то неладное, и это явно было связано со мной.

Пронзительный свист разбудил Рица, дремлющего на полу корабля рядом с бочками наполненными пресной водой.

— Что опять? — проворчал он, хмуро нахлобучивая на голову треуголку.

Матросы уже вернулись на корабль и лениво слонялись по палубе, предвкушая скорое отплытие.

— Чего они носятся, как угорелые? — хмыкнул Келер, наблюдая за суетой гвардейцев, торопливо обыскивающих причал.

— Ищут кого-то, — зевнул Гракк.

— Надеюсь, не меня, — усмехнулся Кастор, подходя к товарищам.

Гракк окинул Кастора презрительным взглядом.

— Да сдался ты им, пресноводный моллюск.

Императорская гвардия рыскала по всему порту, не пропуская ни одного угла, ни одной забегаловки, ни одного судна, будь то утлое корытце или величественный галеон.

Когда трое гвардейцев приблизились к «Фелиции», матросы, сглотнув комок в горле, принялись судорожно припоминать, не натворили ли они ночью чего-нибудь предосудительного.

— Именем Его Императорского Величества мы имеем право обыскать этот корабль в связи с подозрением в укрытии врага короны! — громко заявил один из солдат.

Тяжёлые шаги Рамоса, подобно раскату грома, прогремели по палубе. Матросы, ощутив приближение капитана, расступились, словно волны перед Моисеем. Как только капитан миновал их, они снова сомкнулись, образуя живую стену.

Рамос, статный и суровый мужчина с седой бородой, остановился на краю трапа, свысока взирая на небольшую группу солдат императорской гвардии. Его взгляд был пронзительным и холодным, как северный ветер.

— Документы прежде предъявите, — пробасил он, опираясь одной ногой на первую ступеньку трапа.

Один из гвардейцев, молодой человек с суровым, сосредоточенным выражением лица, шагнул вперёд, прошёл по трапу и остановился перед капитаном. Он выдержал краткое молчание, давая понять, что не боится его делового вида и грозного тона. Затем, достав из-за пазухи свёрнутый в трубочку пергамент, он протянул его капитану.

— Тут всё написано. Ознакомьтесь, — произнес гвардеец, стараясь сохранять спокойствие.

Рамос, не спеша, взял бумагу, развернул её и пробежался глазами по строкам, написанным изящным каллиграфическим почерком. Капитан был известен умением читать людей не хуже, чем рукописи. Этот офицер — всего лишь пешка в этой игре, а настоящие решения принимаются в недрах дворца.

Когда взор Рамоса скользнул на подпись императора, он с явным отвращением возвёл тяжёлый взгляд на гвардейца. Желая прочесть в его глазах то, чего не смог найти в бумагах. Офицер не дрогнул, его лик остался безучастным, выражая только беспрекословную власть.

Рамос свернул пергамент в прежний вид и, бросив последний взгляд на мужчину, произнёс:

— Ну, что ж, прошу на борт.

Офицер, не медля, позвал своих солдат. Капитан уступил им дорогу, и его взгляд встретился со взглядом лоцмана Скаура, который понял капитана без слов и тут же направился вслед за гвардейцами, приступившими к осмотру палубы.

— Сюрпризов не будет? — спросил Рамос, обращаясь к боцману. Риц смачно сплюнул за борт и подбоченился, с прищуром глядя на гвардейцев.

— Не будет, если они в доковые расписки не полезут, — ответил он грубоватым голосом.

— Значит, будем импровизировать, — заключил Рамос, извлекая свою трубку. Он наполнил чашу табаком и поджёг его, с любопытством наблюдая за действиями гвардейцев. Его лицо оставалось безмятежным, но в глазах читалось некоторое недовольство.

Стуки грубых ботинок на палубе, эхом отражавшиеся в моём укрытии, были отчётливыми и пугающими до чёртиков. Каждая секунда казалась вечностью. Я слышал голоса людей, но не понимал ни слова из обрывочных фраз, доносившихся сверху.

Корабль, по-видимому, обыскивали. Случилось то, о чём я всё это время беспокоился. Чувство страха снова вернулось ко мне. Я огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыться, но не нашёл ничего, кроме старой рыболовной сети.

Прошло мучительных полтора часа до того, как свет утреннего солнца пробился через открывающийся люк и заставил меня вздрогнуть. Я почувствовал, как холодный пот скользнул по спине.

Первым спустился мужчина со шрамом на щеке. Его поношенный мундир напоминал военную форму, но был весьма старым. Он нёс масляную лампу, свет которой танцевал по стенам трюма, отбрасывая длинные, чудовищные тени. За ним спустился императорский гвардеец, форму которого я знал хорошо — отец рассказывал мне о войсках императорской армии. За ним следовал ещё один гвардеец и человек солидного вида с седой бородой и перстнями на пальцах. Скорее всего, это был капитан «Фелиции». Не иначе.

Они передвигались неспешно, их шаги отдавались глухим эхом в моих ушах. Мужчина со шрамом остановился, не доходя до меня метров на пять, его потускневший взгляд сканировал трюм. Гвардейцы с ожесточением приступили к осмотру, их движения были резкими и точными, как у хищников. Я вжался в сильно пахнущую рыболовную сеть, склонив голову на колени.

Свет от лампы блеснул в метре от меня, и я зажмурился, готовый к финалу. Стук сапог человека со шрамом прозвучал совсем рядом. Я выжидал. Моё дыхание замерло, тело окоченело, чувства затуманились от тревоги. Что меня ожидает впереди? Виселица? Неужели моя жизнь настолько ненавистна этим людям, что сам император отдал приказ меня найти?

Когда они подошли к моему углу, я открыл веки, чтобы взглянуть опасности в лицо, и мой взор столкнулся с пристальным взглядом капитана. Я непроизвольно ощутил надежду. Его тёмные глаза, как глубокие колодцы, наполненные непостижимым спокойствием, не сдвигались с моего лица. Я узрел в нем мудрость и понимание, и, быть может, даже сострадание.

Гвардейцы, словно хищники, обнюхивали каждый уголок трюма, проверяя каждую бочку и каждую щель. Их начищенные мундиры и блестящие от полировки сапоги казались издевательски чистыми на фоне грязи и запаха трюма. Их лица, застывшие в масках бесстрастности, выражали лишь одно — жажду найти и наказать.

Внезапно один из гвардейцев направился в мою сторону, но вдруг остановился перед мужчиной со шрамом, который стоял у него на пути.

— Дезертир? — прорычал гвардеец, заглядывая в глаза человеку со шрамом.

— Ветеран, — твёрдо откликнулся тот. Он был высокого роста и глядел на гвардейца так, будто тот являлся котёнком, посмевшим укусить своего владельца за палец.

Гвардеец поджал губы, кивнул и стал приближаться ко мне. Однако дорогу ему перегородил капитан.

— Долго ещё будете тут рыскать? У меня товар портится. Сам посмотри, — бросил капитан, откинув крышку ящика с рыбой.

Лёд в ящике уже начал таять, и смрад стоял такой, что не всякий выдержал бы здесь и десяти минут.

Гвардеец уставился на капитана, рискнувшего указывать правосудию, и с гордым видом подошёл так близко, что я уже был готов сдаться. Но капитан встал ко мне спиной, заслонив моё лицо от света лампы.

— А ну-ка предъявите мне документы на ваш груз, — процедил он сквозь зубы.

— Конечно. Они наверху, в рубке, — спокойно ответил Рамос.

Все они неспешно покинули трюм. Я выдохнул от радости, что капитан не выдал меня. Это было первым добром за этот день, и я был безмерно счастлив.