Я набрала номер. Саманта. Единственный человек, который остался у меня в мире, единственная ниточка, связывающая меня с той, нормальной жизнью, которую я так глупо потеряла. Долгие гудки казались вечностью, каждым своим "бип" напоминая мне о том, как мало у меня времени.

Наконец, щелчок.

– Алло? Мэди? Ты в порядке? Я так волновалась, ты пропала, – голос Саманты был как глоток свежего воздуха.

Я зажала рот рукой, чтобы не дать всхлипам вырваться наружу.

– Саманта, – мой голос был едва слышным шёпотом, скрипучим от сдерживаемых слёз и страха, – Слушай меня. Очень внимательно. И не перебивай.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как адреналин сжигает моё нутро.

– Я в ловушке. Мой отец отправил меня на перевоспитание, но я попала в дом к садистам. Они делают ужасные вещи. Я не могу рассказать тебе всего, но поверь мне, моя жизнь в опасности.

На том конце воцарилась тишина. Тяжёлая, оглушительная тишина, которую я могла почти осязать.

– Мэдисон, что ты такое говоришь? Это какая-то шутка? Ты пьяна? – в её голосе уже появились нотки паники и недоверия.

– Нет. Ради Бога, нет, – мне пришлось приложить невероятные усилия, чтобы говорить тихо, – Это правда. Когда я пыталась сбежать, они поймали меня. Они играют со мной. Это старый, огромный дом, где-то за городом, я не знаю точного адреса. Их двое. Они богатые, влиятельные и очень больные. Они не отпустят меня.

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Горькая, как осознание собственной беспомощности.

– Ты должна мне помочь. Пожалуйста, Саманта, ты должна. Ты единственный мой шанс. Я не знаю, как долго смогу продержаться.

– Боже мой, Мэди, – голос Саманты дрожал.

Она верила. Или, по крайней мере, была напугана достаточно, чтобы поверить.

– Что я должна делать? Куда мне идти? Ты говоришь, ты не знаешь адрес.

– Я буду искать любую зацепку, любую информацию о месте. Ты пока ничего не делай, что могло бы привлечь внимание. Просто жди моего звонка. И, Саманта, – я запнулась, с трудом выдавливая слова, – Если я перестану звонить, если ты не услышишь меня. Иди в полицию. Расскажи им. Расскажи обо всём, что я тебе сказала. Не верь ни единому их слову, если они скажут, что я сбежала или уехала.

– Нет. Не говори так. Ты позвонишь. Ты позвонишь, и я приеду за тобой! Я приеду, найду тебя, даже если.

– Тихо, – прошипела я, услышав отдаленный, едва различимый скрип пола где-то в коридоре, – Мне надо идти. Помни. Молчи. Жди. И не вздумай делать что-то одна. Это опасно. Очень опасно.

Я нажала кнопку "отбой", не дожидаясь ответа. Телефон выпал у меня из рук на груду старых покрывал, издавая глухой стук.

Я сидела в темноте, обхватив колени, и моё сердце отказывалось замедлять бег. Я предала их главное правило, не сопротивляться. Сделала первый, крошечный шаг к спасению, но это шаг был сделан по лезвию ножа.

Она знает. Саманта знает. Это была моя единственная надежда, мой хрупкий, но живой якорь в реальности. Теперь нужно найти этот чертов адрес. Но как? В этом доме не было ни газет, ни почты, ни единого клочка бумаги, который мог бы пролить свет на моё местоположение. Только бесконечные, безликие комнаты и их жуткие, преследующие улыбки.

Скрип повторился. Ближе. Теперь я была уверена. Это был он. Он всегда ходил так тихо, словно призрак. Словно охотник, наслаждающийся погоней.

Я замерла, пытаясь слиться с темнотой и запахом хлорки. Если он найдет меня здесь.

Если он найдет этот телефон.

Я сжала зубы. Я должна была стать умнее. Сильнее. Выносливее. Для Саманты. Для себя. Я должна выбраться.

Я медленно, словно улитка, поползла к двери кладовки. Пора возвращаться в клетку и делать вид, что послушная птичка всё ещё здесь.

Руки дрожат, когда я кладу телефон на тумбочку. Дрожат так сильно, что кажется, вот-вот свалится. Звонок Саманте был быстрым, скомканным шепотом, который, надеюсь, был достаточно связным, чтобы она поняла: я в беде. Я проглотила страх и выплюнула его в трубку, как осколок.

Теперь тишина в этой комнате кажется оглушительной, пропитанной запахом старых книг и чего-то сладкого, приторного, что всегда преследовало его. Страх не исчез, он сжался в тугой, пульсирующий комок под ребрами, но к нему примешалось что-то новое, почти электрическое: надежда.

Саманта, мой верный рыцарь в сияющих джинсах. Она не отступит. Она придет.

Но до того, как она придет, я должна играть. Должна быть идеальной актрисой в их пьесе, чтобы не сорвать финал. Слишком рано, Мэдисон. Если они заподозрят хоть тень того, что я сделала, всё закончится, прежде чем начнется. Спасение будет невозможным.

Я подхожу к зеркалу. Мое отражение это бледная, напуганная девушка с огромными, темными глазами. Нужно стереть это. Нужно надеть маску. Я принудительно расслабляю лицо, заставляю уголки губ приподняться в той мягкой улыбке.

Вдох. Выдох. Игра начинается.

Когда я спускаюсь вниз, в гостиной уже темно. Только настольная лампа у кожаного кресла бросает круг желтого света, выхватывая из тени его силуэт. Он сидит, держа в руке бокал с янтарной жидкостью, его взгляд, как всегда, прикован к камину, где, вопреки осени, не горит огонь. Он не смотрит на меня, но я знаю, что он знает, что я здесь. Он всегда знает.

Я прохожу тихо, стараясь сделать свои шаги легкими, невинными. Я сажусь на диван, на некотором расстоянии от кресла, обнимая колени. Ощущение такое, будто я сижу в центре сцены, и даже приглушенный свет кажется слишком ярким, обнажая каждую мою фальшивую эмоцию.

– Ты спала? – его голос низкий, ровный, как бархатная лента, натянутая до предела.

– Немного, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал сонно и немного отрешенно, как у человека, только что очнувшегося от неглубокого сна.

Я должна быть безмятежной, даже скучающей.

Он делает глоток. Звук, с которым стекло возвращается на деревянный столик, кажется слишком громким.

– Ты сегодня такая тихая, Мэдисон.

Слова Брайана это не вопрос, а ловушка. Он ждет реакции, ищет трещину в моей броне. Если я стану слишком разговорчивой, он заподозрит нервозность. Если стану слишком молчаливой – враждебность.

– Просто устала. День был долгим, – я прикрываю глаза, будто от усталости, и медленно открываю.

– Ах, да, – он повторяет, и в его голосе слышится та самая нотка собственнического пренебрежения, – Интересно. Доминик тебя сегодня не тронул, но не думай, что он забыл о твоём побеге.

Мой желудок скручивается от омерзения, но я держу улыбку, даже усиливаю ее. Слабую, манящую.

– Это больше не повторится, – я делаю ставку.

Он медлит. Я слышу, как он тяжело выдыхает. Напряжение в комнате такое плотное, что я чувствую его физически, как толстый слой пыли на коже.

– Ты права, моя дорогая, – он наконец поворачивает голову и смотрит на меня.

И в этот момент, под пристальным, гипнотическим взглядом, мой страх взрывается.

Его глаза. Они всегда были черными, но сейчас в них я вижу голубой оттенок. Сейчас они кажутся абсолютно пустыми. Как будто душа вышла из тела, оставив только хищный, рептильный мозг, наблюдающий и оценивающий.

– Что-то не так, Брайан?

Мне хочется вскочить и бежать, кричать, ломать стены. Но Саманта. Я должна выиграть время.

– Ты сегодня такая прекрасная, Мэдисон. Просто идеальная, – его голос становится еще тише.

Он встает. Медленно. Каждое движение грациозно и опасно, как у хищника перед прыжком.

Он подходит к дивану, не садится, а нависает надо мной. Его тень падает на мое лицо, и я чувствую, как его запах, одеколон, виски, и что-то горькое, животное окутывает меня.

– В такие моменты я думаю о том, насколько мы едины. Насколько ты моя часть. Что ты не можешь существовать без меня, как я не могу без этой красоты, – он касается моей щеки тыльной стороной пальца, и его прикосновение обжигает, нежно и угрожающе одновременно.

Мое сердце колотится, как загнанная птица, но я прижимаю его к горлу. Ложь. Я должна дать ему идеальную ложь.

– Иногда я боюсь, что ты можешь уйти, – он наклоняется ниже, его дыхание опаляет мое ухо.

Психологическая игра в самом разгаре. Он прощупывает почву, ищет ответ, ищет сомнение.

Я поднимаю руку и прижимаю его палец к своей щеке, притворяясь, что дрожь в моей руке это нежность.

– Я больше не уйду. Не буду пытаться сбежать. Обещаю, – я шепчу, вкладывая в слова всю фальшивую покорность и зависимость, на которую способна.

Он замирает. Долгий, тягучий момент. Его глаза изучают мои, проникая в самую душу. Мне кажется, что он видит Саманту, несущуюся по шоссе, видит мой спрятанный телефон, слышит мой крик о помощи. Но он не может быть уверен. Моя маска держится.

Затем, медленно, его напряжение ослабевает. Он отстраняется.

– Правильно, – он удовлетворенно выдыхает.

Удовлетворенно и странно печально. Как будто ему жаль, что я так быстро сдалась. Ему нужна борьба.

Он возвращается в кресло. Игра окончена. Пока.

Я смотрю на Брайана, сидящего в своем круге света, и внутри меня поет торжествующий, хоть и заглушенный, хор. Я сыграла свою роль. Теперь я жду занавеса.

Глава 8.

Последний Шанс.

Холод. Постоянный, пронизывающий до костей холод, который стал моим единственным спутником. Время здесь тянулось вязкой, густой смолой. Мой разум отказывался принимать реальность. Единственное, что поддерживало во мне искру жизни это мысль о Саманте. Моя лучшая подруга. Мой якорь. Она наверняка уже подняла на уши весь город, всю полицию. Саманта не остановится. Она найдет меня. Она должна найти меня. Эта надежда, хрупкая, как стекло, была единственным, что мешало мне погрузиться в абсолютную тьму. Я прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови, и прошептала, скорее, выдохнула ее имя.

– Саманта пожалуйста, поторопись.

Внезапно в коридоре послышались шаги. Они были размеренные, тяжелые, и я сразу узнала их ритм. Доминик. Мое сердце забилось бешеной птицей в грудной клетке, а по спине прокатилась волна ледяного ужаса. Он вошел в комнату, и тусклый свет его фонарика выхватил меня из мрака. Он был одет в свою обычную черную водолазку, и его глаза, казалось, впитывали свет, делая его лицо похожим на маску.

– Ах, Мэдисон. Ты не спишь, – его голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласке таилась сталь.

Он поставил рядом со мной стакан воды, который я не смогла взять, и уселся на напротив.

Я с трудом подняла голову.

Его губы тронула легкая, медленная улыбка, которая не достигла глаз. Это была улыбка хищника, поймавшего свою добычу. Он отпил немного из своего стакана, наслаждаясь моим страхом.

– Ты все еще думаешь о своей милой подружке, да? О Саманте.

Я попыталась кивнуть, но голова была слишком тяжелой.

– О чем ты говоришь? Я не знаю никакой Саманты.

Он рассмеялся. Не громко, а гортанно, словно смакуя каждый звук. Он наклонился ближе, и его глаза стали похожи на два черных омута.

– Моя дорогая, наивная Мэдисон. Наша Саманта, она была так полна решимости. Так полна этого героического, бессмысленного огня. Знаешь, мне почти понравилось, как она тебя искала.

Мой желудок скрутило в тугой, болезненный узел.

– О чем ты говоришь?

Он вздохнул, будто вспоминал что-то приятное и слегка утомительное.

– Она была очень упорной. Я думал, мы поиграем подольше, но у меня не было времени. Мне нужно было заняться тобой.

Я смотрела на него, не моргая. Мозг отказывался обрабатывать слова, превращая их в бессмысленный шум.

– Что ты сделал, Доминик? Где она? – мой голос дрогнул, я почувствовала, как по щеке скатилась одинокая слеза.

Он выдержал паузу, позволив мне утонуть в этом ожидании. Это была его любимая игра – контроль. Полный, абсолютный контроль над моими эмоциями.

– Она мертва, Мэдисон. Твоя милая, храбрая Саманта мертва.

В его словах не было ни грамма сожаления, только спокойная, будничная констатация факта. Мир вокруг меня сузился до этой грязной комнаты, этого зловонного воздуха и его равнодушного голоса. Нет. Нет, это неправда. Он лжет. Он просто хочет сломить меня.

– Ты лжешь, – прохрипела я.

Он покачал головой.

– Нет, дорогая. В этом нет нужды. У тебя все еще была надежда. Такая чистая, светлая, невыносимая надежда. Мне нужно было ее погасить, чтобы ты, наконец, поняла. Ты здесь навсегда. И никто не придет.

Он придвинулся еще ближе, и я почувствовала отвратительный, мятный запах его дыхания.

– Ты бы видела ее лицо, Мэдисон. Когда она поняла, что план провалился. Что она ошиблась. У нее было такое выражение, такой шок, смешанный с абсолютным, чистым ужасом. Это было восхитительно. Удовольствие от того, что ты лишаешь человека будущего, его планов, его самой сущности, это ни с чем не сравнится.

Он говорил это с такой искренней, извращенной радостью, что меня затошнило. Я представляла ее глаза, полные слез и страха, и я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. Мой спаситель. Моя Саманта. Мертва. И я никогда больше не увижу ее улыбку. Из-за меня.

Мои плечи затряслись от беззвучных рыданий. Надежда исчезла. Осталась только пустота и жгучая, мучительная вина.

Доминик, казалось, был доволен моим горем. Он откинулся назад и улыбнулся уже более широко.

– А теперь, к делам.

Я подняла на него заплаканные глаза, полные ненависти.

– Что еще? Что тебе нужно?

Он встал, медленно подходя ко мне.

– Знаешь что? Всякий раз, когда случается оплошность, кто-то должен за нее ответить. Раньше отвечал тот, кто ее допустил. Но поскольку Саманта вышла из игры. Ответственность ложится на тебя.

Он остановился прямо перед мной, и я почувствовала, как его рука скользнула по моим волосам. Отвращение заставило меня содрогнуться.

– Я очень не люблю, когда мои планы рушатся. И поверь мне, ты будешь отвечать за это так, как даже не можешь себе представить.

Его слова были не просто угрозой. Это было обещание. Обещание новой, еще более глубокой боли. Я закрыла глаза. Саманта мертва. И теперь я не просто пленница. Я инструмент его мести за ее смерть. Мой последний шанс был уничтожен. Я осталась одна, в абсолютной тьме, без единой причины бороться, кроме ненависти, которая внезапно вспыхнула в моей груди. Ненависти к этому монстру. И ненависти к себе за то, что позволила этому случиться.

Воздух вокруг меня сгустился, стал вязким и тяжелым, словно пропитанный его злобой. Я чувствовала его дыхание на своем лице, горячее и отвратительное, как дыхание преисподней. Внутри меня росла ледяная решимость. Он думает, что сломал меня? Что я беспомощный инструмент в его руках? Он глубоко ошибается. Саманта была сильной женщиной, и частичка ее силы перешла ко мне в этот момент отчаяния.

Я открыла глаза и посмотрела прямо в его темные, хищные зрачки. В них не было ничего человеческого, лишь голодный огонь жестокости. Я не покажу ему свой страх. Не дам ему удовольствия видеть, как он меня ломает.

– И что ты собираешься делать? – прошептала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже, – Пытать меня? Убивать медленно? Ты думаешь, меня это напугает? Саманта умерла, защищая меня. Ты думаешь, я позволю ее смерти быть напрасной?

В его глазах промелькнуло удивление, а затем его лицо исказила гримаса ярости. Он отдернул руку от моих волос, как будто обжегся.

– Ты заплатишь, – прорычал он, – За все. За Саманту. За сорванные планы. За то, что посмела сопротивляться. Ты узнаешь, что такое настоящее отчаяние.

Он снова схватил меня за волосы, на этот раз грубее, и дернул так сильно, что в глазах потемнело. Боль пронзила кожу головы, но я стиснула зубы, не издав ни звука. Он хотел сломить меня, но я не дам ему этой победы.

– Отчаяние? – усмехнулась я, чувствуя, как по щеке стекает струйка крови, – Ты думаешь, я не знаю, что такое отчаяние? Я потеряла все, что имела. Что ты можешь сделать, чтобы испугать меня еще больше?

Он зарычал и швырнул меня на пол. Я ударилась спиной о что-то твердое, и в голове зазвенело. Он навис надо мной, его тень закрыла свет. Я чувствовала его ненависть, как ядовитый туман.

– Ты будешь молить о смерти, – пообещал он, и его голос был полон злобы, – Но я не дам тебе ее. Я буду играть с тобой, как кошка с мышкой. Я буду ломать тебя по кусочкам, пока от тебя ничего не останется.

Я смотрела на него, не мигая. Я знала, что он может сделать со мной все, что угодно. Но он никогда не сможет сломить мой дух. Саманта научила меня, что даже в самые темные времена нужно сохранять надежду. И я буду бороться. До последнего вздоха.

Его слова были наполнены ядом, но они не достигали цели. Я видела худшее, пережила ад, и его пустые угрозы казались лишь жалким эхом моей прошлой боли. В моих глазах он увидел не страх, а лишь презрение. Это лишь сильнее разожгло его ярость.

Он поднял руку, готовясь нанести удар, но я успела откатиться в сторону. Поднявшись на ноги, я посмотрела ему прямо в глаза. Он ожидал увидеть сломленную жертву, но увидел лишь решимость.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что знаешь меня, – прохрипела я, сплевывая кровь, – Ты думаешь, что можешь сломать меня, но я уже была сломана. И знаешь что? Я стала сильнее.

С этими словами я бросилась на него, используя всю свою ярость и отчаяние. Я знала, что это может быть мой последний шанс. Я не была воином, но я была выжившей. И выжившие не сдаются. Я буду бороться, пока мое сердце не остановится. Я буду бороться за Саманту, за себя, за всех, кто был сломлен и отброшен. Я буду бороться до последнего вздоха.

Я врезалась в него всем телом. Это был не удар, а отчаянный, хаотичный толчок, но он застал его врасплох. Доминик потерял равновесие, и на его идеальном лице, впервые за все это время, промелькнуло что-то похожее на удивление. Этого мгновения мне хватило. Я знала, что у меня нет шансов победить его в честном бою. Он был крупнее, сильнее и гораздо более тренирован. Мой единственный шанс это использовать элемент неожиданности, превратить свое тело в комок безумной, неуправляемой энергии.

Мои руки вцепились в его водолазку, а колени инстинктивно искали болевые точки. Я услышала его ругательство, глубокий, животный рык, который был куда страшнее его обычной, отшлифованной вежливости. Он попытался оттолкнуть меня, но я приклеилась к нему. В моем сознании не было ничего, кроме образа Саманты, ее смеха, ее теплой руки. Ее кровь была на его руках, и эта мысль подпитывала меня силой, о которой я и не подозревала.

Он, наконец, поймал меня за запястья и с силой отбросил к стене. Я ударилась спиной, из легких вырвался хриплый вздох, но я тут же, не раздумывая, использовала это движение, чтобы перевернуться. Мой взгляд скользнул по тумбе, на которой стоял тяжелый, антикварный подсвечник.

– Ты такая жалкая, – прорычал он, и в его глазах больше не было игры, только чистая ненависть, – Ты думаешь, что твои мелкие укусы что-то изменят? Я всего лишь хотел поиграть, но теперь я просто тебя сломаю.

Он шагнул ко мне, его тень накрыла меня, как саван. В его движении не было спешки, только уверенность хищника. Но эта уверенность была его ошибкой. Я схватила подсвечник. Вес металла в руке был неожиданным и успокаивающим. Это был не мой меч, не моя броня, но это был единственный инструмент, который мог пробить его равнодушие. Мои мышцы горели от напряжения.

– Нет, – прошептала я, но это было обращено не к нему, а к той сломленной девочке, которой я была час назад.

Я подняла подсвечник, и в тот момент, когда он опустил голову, чтобы поймать меня, я ударила. Не по лицу, по виску, как учил меня Пит, когда шутливо показывал приемы самообороны. Максимальный ущерб с минимальными усилиями.

Послышался глухой, мокрый звук. Доминик остановился. Его глаза расширились. Он не закричал, не застонал. Он просто сделал шаг назад, медленно поднял руку к месту удара и посмотрел на свою ладонь. Там была кровь. Много крови. Впервые я увидела, как его мир пошатнулся. Небольшая, но заметная трещина в его броне.

Я не стала ждать. Отбросив подсвечник, я бросилась к двери. Я знала, что этот удар не убил его, но он дал мне драгоценные секунды. Секунды свободы. Мои ноги несли меня вперед, по коридору. В легких жгло, а сердце колотилось так, что я чувствовала его в горле. Я бежала. Я не была спасена, я не была в безопасности, но я бежала. И пока я бежала, пока мое тело сопротивлялось, я знала, что моя борьба за Саманту продолжается. Я буду сражаться до конца. И пусть он увидит, что сломленная женщина может быть самым опасным врагом.

Глава 9.

Побег и падение.