Цитаты из книг автора «Нина Дашевская»

Притормаживаю у остановки. Может, всё-таки автобус… Он иногда бывает полезен — в нём я могу сделать по дороге алгебру. И ноги всё же… Ну, передышка. Или нет, я уже целых полторы минуты жду, и нет никакого автобуса; так можно до вечера прождать. Я уже почти толкаюсь ногой, но вдруг замечаю человека. Да, на остановке стоит человек. Иногда бывают такие люди, на которых хочется смотреть. Не то чтобы она очень красивая (да, это она), просто… Ну, красиво стоит. И волосы красивые, то есть не сами по себе, а всё вместе. И вдруг я понял, что это мама. Моя мама. Ничего себе. Я как будто первый раз так её увидел, как незнакомого человека со стороны. Я хотел, конечно, подойти, но она говорила по телефону. И я растерялся: вроде бы и подойти надо, но она же говорит, и мешать нельзя… Как-то это очень быстро произошло — я не хотел, конечно, слушать, что она говорит. Но уже так получилось, что подошёл и услышал. — Понимаешь, я вообще не знаю, что бы я без него делала, — сказала она в телефон. Интересно, про кого это. Ну, по работе, скорее всего. — Я никогда не думала раньше. Понимаешь, ведь он всегда был такой оболтус… Да нет, такой же рассеянный, но это неважно. Понимаешь, Жень, просто я теперь знаю, что в трудную минуту могу рассчитывать… А? Нет, не особо учится; носится по городу на своих самокатах… Но я правда не понимаю, что бы я без него делала, — повторила она. И я понял, про кого. И тихо-тихо отполз со своим самокатом. Огородами. И поехал медленно, не спеша. Я никогда не знал, что она рассчитывает на меня. И вообще… Это неправда. Я же всё забываю. Но вот это… Что бы она без меня делала… А я-то всегда думал, что у неё от меня одни заботы и неприятности.

Но была вещь, которая… Которая как раз восторг. Это труба. Не какая-то там труба, а музыкальный инструмент. Я видел, как музыканты в оркестровую яму заходят, и мама меня туда водила, в яму. И как-то даже спросила: какой тебе инструмент больше всего нравится?.. Я так удивился, что она спрашивает. Мне казалось, тут и вопроса быть не может. Ещё я думал, что все хотят играть на трубе. Но в трубачи берут самых талантливых. А тем, кто не такой способный, достаются другие инструменты.

Функция. Почему такое слово гадкое, будто поликлиникой отдаёт? Функция, фу. «Функция», — пишу я на парте карандашом и показываю Зайцеву. — А на физике — диффузия, — говорит он. И пишет: «дифФУзия». Я пишу: «инФУзория». А Зайцев: «сУФфикс». — Это ещё почему? — Ну, «фу» наоборот. «Фудзияма», — пишу я. — Это ещё что? — Вулкан в Японии, ты не знаешь, что ли? — Я думал, собственные нельзя… А Тонька увидела, что мы пишем. Вот зрение, как подзорная труба! — Футбол, — говорит она. Да, физкультура — «Футбол». Но его же все любят? — Костик, а ты вообще любишь футбол? — Нет. Я плохо умею. Я больше волейбол люблю. — А я вообще люблю, чтобы индивидуальный спорт. Каждый за себя. Биатлон, там. Смотреть если. А так, сам, — просто бегать лучше, чем за мячиком каким-то. Надо же, попробуй найди человека, который не фанатеет от футбола. И любит игры со словами, да и просто слова. Что вот мы, как не слова?.. После человека остаётся что? Слова. Это много или что? Или пустое место, ничего.

Рядом сидит девушка с планшетом. Студентка, наверное. Взрослая, лет шестнадцать. Тоже что-то строчит. Я кошусь в планшет и вдруг вижу: стихи. Слов не вижу, неловко смотреть в чужое. Но стихи, по форме видно. Ничего себе. Она тоже сидит и пишет стихи, прямо сейчас! Я записываю в свой блокнот, чтобы не забыть: Рядом сидит девочка И пишет стихи в планшет. Может, просто так, А может, и нет. Может, и правда — поэт. Всё ж таки очень трудно удержаться и не посмотреть. И я смотрю. И вижу строчку внизу. «Рядом со мной чувак пишет стихи в блокнот. Значит, такие не перевелись; а я думала: всё, аут». После слова «аут» она поднимает на меня глаза. Обычное лицо, некрасивое, ничего особенного. Никогда бы не подумал… Такая толстоватая девочка, совсем не хорошенькая. Она вдруг увидела, что я прочитал. И совершенно нахально заглянула ко мне. И тоже прочитала. Вдруг мы начинаем хохотать. Сразу. Хохочем и не можем остановиться.

Потом мы сели в поезд. И я увидел на схеме, что станция «Динамо» названа в честь Дины. Так и написано: Дина Мо, Дина Моисеевна. Сразу написал ей. А она удивилась: столько лет там живёт и ни разу не подумала об этом!

Я рванул к своей двери и бегом по лестнице — ещё чего, лифта ждать. Самокат больно треснул меня сзади по ноге, по самой косточке. Кому даны ноги, тот может получить по косточке. Ерунда, конечно. А вообще да. Кому много дано — с того спросится. Красиво. Мне вот много дано или как? Мне дана скорость. И на этой скорости мой самокат задевает что-то такое, отчего все вещи с вешалки падают на меня. Не сразу встаю. Немного лежу, дышу каким-то пальто. Пуговица холодная у него. Лежу и думаю о смысле жизни. Нет, мир всё-таки прекрасен.

Мы шли и молчали. Чего говорить-то? — Хобот, — сказал я, вдруг почему-то вслух. Обычно же про себя. — Чего — хобот? Где? — А вот, — я показал на синий «опель», — видишь номер? Буквы. Буквы были такие: ООТ. — Это игра такая, — стал объяснять я, — видишь номер, и нужно придумать слово. Чтобы буквы в этом же порядке шли. — А, робот. Или топот, — надо же, как Заяц сразу понял! — И чем короче слово, тем лучше. И чем ближе буквы друг к другу. В идеале — подряд. Вон, смотри: КВН. — Квакун какой-то у меня получается. — Квант, — сказал я. — А у меня ещё… Ещё… ликование. Ого! — Круто, Зайцев! Красиво. — Хорошая игра, я не знал раньше.

…И тут мне позвонила бабушка. Я ответил: — Привет, ба! — Натик? — спросила бабушка громогласно. — Как вы там, живы? Зайцев хрюкнул. Слышал. О нет, нет! Я кивал бабушке, а сам думал: Заяц, ты же не станешь, ты же никому!!! Потом не выдержал и нажал отбой, вроде как связь прервалась. И молчу. И Заяц молчит, улыбается себе. — Чего вот ты ржёшь! — Ничего. Да ты не бойся, я никому. Меня тоже, знаешь… — Что — тоже? — Ещё похуже. Угадаешь, нет? Я пожал плечами: куда уж хуже. — Котик! На весь двор, представляешь: Котик, ты не замёрз? Это не в детстве, это вот сейчас! Да-а-а. Наши бабушки — сила, конечно. Сила любви. Сейчас провожу этого Котика Зайцева и перезвоню ей.

И смотри, смотри — Видишь, машет тебе рукой Лётчик Экзюпери, С неба – машет тебе рукой… Ты ведь тоже, тоже видишь его?..

Я хотел бы быть отдельным, отдельно стоящим. Я ненавижу, когда меня сравнивают с кем-то. Я не хочу быть лучше или хуже. Пока я не пойму, что во мне главное.