Цитаты из книг автора «Нина Дашевская»

Город – как музыка. Проспект Космонавтов, например, – это основная мелодия, фортепиано играет. А маленькие улочки – подголоски. Флейта там, кларнет. И они вливаются в основную мелодию, каждый в своём месте. А речка – виолончель, потому что тёмная вода. Виолончельный звук течёт через весь город, а по дороге – стройные аккорды мостов. А на площадях сливаются, переплетаются мелодии всех улиц, и выходит такой вихрь звуков: с барабанами, с тарелками, валторна на пять четвертей, а контрабасы на три, и посередине – пожарная каланча, это труба, конечно. Звонкая труба, на самом верху. Не могу сказать, что я весь город превратил в музыку. Но некоторые улицы запели. Надеюсь, это мне поможет. Я запишу весь город нотами, как симфонию. В своей симфонии я точно не заблужусь.

– Знаешь, ещё в этом мире, где молчат… У меня был ещё такой вариант… Люди не передают друг другу информацию. Вербально. – Ух ты, «вербально»! Похоже, перестал считать меня дурой всё-таки. – Но им хочется всё-таки чувства передавать, эмоции. Без этого как-то… Как-то они недолюди. Вот я подумал – музыка. Нет речи, слов, но у человека, скажем, с собой флейта. И он подходит к другому и играет. Играет ему то, что можно бы сказать. Свою радость играет или злость. Ведь можно же и злость, правда?.. Представляешь такой город, такой мир?

Он мне объяснял, и рассказывал, и играл сам. Объяснял, как вот это ля может быть внезапным разочарованием. Или подарком. Что оно – неожиданный поворот, а куда – мне решать. И одна нота может оказаться одуванчиком. Или рукой друга. Или снегом, например.

И голос Сашкин, как будто прохладный. Без лишних обертонов, разливов-переливов. Чистый как вода. Иногда же хочется просто воды, а никакой не фанты, и не чаю даже

«Размышление о любви Наверное, это очень круто – смотреть в глаза столько, сколько хочешь. Но рано или поздно станет скучно. То есть если надо будет бежать учиться, или домой, или ещё куда – тут понятно: будет казаться, что не хватает времени и как не хочется уходить. Но если времени сколько угодно. Ну да, можно говорить-говорить. Самому с собой можно говорить долго, а вдвоём – вообще очень долго, особенно первый раз, пока не расскажешь всего себя, ну, то, что через край. А потом всё равно. Рано или поздно станет скучно. (Я не беру те простые вещи, что раньше, может, захочется есть или тупо в туалет.) Но вот – скучно. Захочется книгу или пойти куда-нибудь. Одному. И что? Фишка в том, что скучно кому-то из двоих станет раньше. В этом всё дело. Это мучительно. Лучше всегда уходить раньше этого момента. Пока кому-то не стало скучно с тобой».

У меня в телефоне много таких фотографий. Когда я снимал не объект, а день.

А книги? – вдруг спросил Марк. – Это ведь тоже домá, а? Тоже город. Кто читает – как будто в это время живёт там.

Ну как… Не знаю. Я думал, ты со всеми дружишь. – Все, понимаешь… Это как никого. А вот так, как ты с Колей. Такого друга у меня нет.

Знаешь, иногда это даже важнее. Важнее, что тебя помнят, чем то, что тебя никак не могут найти. …Мы долго ещё бродили там с Вилли. Видели компанию разных мячей и воланчиков, они довольно весело проводили время. И улицу ворчливых непарных носков. Поболтали с самоваром – его когда-то забыли в электричке. А потом я увидел фонарик. Он был один. Я спросил его, и он ответил, что как раз не против пойти со мной. Он тут недавно, не успел ни с кем познакомиться. Понятно, что потерянный фонарик не может работать, но на всякий случай я нажал на кнопку. И он включился. Слабеньким таким светом, но светил. Так что домой мы поехали втроём: Вилли, фонарик и я. А Жан-Поль махал нам вслед своим огромным шарфом. Снова замелькали кусты, и деревья, и камешки из-под колёс. Стражник Жёлтая Варежка тоже помахала нам на прощанье. – Как думаешь, – спросил я Вилли, – почему она не в городе, а лежит здесь одна? – Встречает, – ответил он, – ей есть кого ждать. Они же пара. Вторая тоже когда-нибудь потеряется. Обязательно. – Надо было резинку пришить. Мне мама раньше так делала, когда я маленький был. И никогда не терялись. То есть терялись, но вместе с резинкой, вдвоём. – Это да, – кивнул Вилли. – Только, знаешь, не всё любят пришитыми быть. Любят, значит,

Мне вдруг очень нравится город, в котором я оказался. Не типовая застройка, старая; дома невысокие, разные все. Но и не центр, полный парадных достопримечательностей. Таких улиц, наверное, тоже много в любом не очень новом городе… Как люди. Такие, да не совсем. «Пуговишников переулок», – читаю я. Пуговишников! Какое хорошее. Хорошо всё-таки, что у переулков есть имена. Что это не просто «Переулок N». Мне нравится буква «ш», как в разговорном московском «булошная». Я только читал, что так должны говорить в Москве, но никогда не слышал. Может, оттого, что булочных толком не осталось? Был бы он «Пуговичников» – и совсем не то. Не было бы тепла и этого вкуса… Точно, вкуса пуговицы. В детстве я любил пуговицы в рот брать, даже откусывал верхнюю с куртки несколько раз. Пластмассовое и круглое. …Вдруг я вижу на асфальте пуговицу. Серенькую, в четыре дырочки. Кладу в карман. Нет, не в карман; сразу вытащил. Мне нравится держать её в руке, будто рукой я чувствую её вкус: круглый и пластмассовый. * * * Пуговишников переулок упирается в стену. Вот это стена! Кирпичи, крашенные жёлтой краской; где-то есть штукатурка, а где-то нет; а тут вообще вся краска облезла, а здесь было окно – заложено кирпичами, а вот белым что-то замазано… прямо поэма, а не стена. Сколько же тут слоёв? Сколько раз её красили, сколько – штукатурили и опять красили? И солнце. Если бы не солнце, в унылый серый день я бы этого не увидел, всей красоты этой стены. Я снимаю её на телефон. Потом пройдут годы, а со мной останутся этот день, и эта стена, и эта пуговица… Да нет, какие там годы; телефон потеряю или сломается, да и пуговица не вечная. Но всё равно хочется сохранить подольше. У меня в телефоне много таких фотографий. Когда я снимал не объект, а день.