Цитаты из книг автора «Нина Дашевская»

На Меркурии, кстати, минус сто восемьдесят ночью. А днём… Днём я забыл. Смотрю в «Гугле», в телефоне. Ничего так себе, там сутки длятся наших два месяца. А год — 88 дней. Выходит, в году меньше двух суток. Я и раньше знал, но забыл. Странная планета. …И тут пришла мама. И выключила воду. — Ты что?!. Я же посуду мою! — Вижу, как ты моешь. — Мне срочно надо было одну вещь посмотреть; а так я мою! — Ну чего ты кричишь? Тебе трудно опять воду включить, что ли? Мокрыми руками в телефон лезешь… — Я знаешь сколько её настраивал! Воду! Она то горячая, то холодная всегда! Мама берёт и включает воду. И она у неё сразу нормальная. — Как это? — Опыт, — говорит она, — сын ошибок трудных. Просто ты торопишься и крутишь зря. И ничего не зря. А температура на Меркурии 400 градусов днём. Вообще. Горячее, чем в духовке!

Мне вот много дано или как? Мне дана скорость. И на этой скорости мой самокат задевает что-то такое, отчего все вещи с вешалки падают на меня. Не сразу встаю. Немного лежу, дышу каким-то пальто. Пуговица холодная у него. Лежу и думаю о смысле

Да нет, — вдруг улыбается Танечка, — каждому своё. У меня дела медленные, вот и скорость невелика. А тебе вон сколько всего надо успеть. Кому много дано, с того много и спросится. Всё, спасибо, мой подъезд. Беги дальше!

И потом, уже у самого дома, я встретил соседку из второго подъезда, Танечку, Татьяну Борисовну. Она старенькая, но её все Танечкой зовут, весёлая она. Из-под берета такие торчат у неё… Букли. Смешные. Еле идёт с сумочкой своей. — Давайте помогу? — говорю. — Что ты, Игнат, ты же торопишься! Я дойду не спеша. Беги, спасибо! И я вдруг понял, что не так-то и тороплюсь. То есть, конечно, мне трудно медленно ходить. Ну, почти невыносимо. Но не тороплюсь же. Прошли мы с Танечкой, поговорили. Я её сумку на самокат повесил и старался шаги делать лилипутские. Всё же жуть как неудобно. Шли, наверное, полчаса сто метров. И она мне про фотографии рассказывала. Как ещё ни у кого не было фотоаппарата, а у неё был. Лейка. И сейчас есть, может показать. И как она фотографии делала, какие там реактивы были нужны. А сейчас даже обидно: любой может щёлкнуть на телефон. И такое качество! Качество. Ну, мы же с ней понимаем, что старые фотографии чёрно-белые в сто раз лучше телефонных. — Нет, — говорит она, — не всегда. Телефоном можно тоже чудесно снять. Интересно. Портрет, например. Главное, можно модель застать врасплох. И она не успеет тебе «сделать лицо». Вот так старушка! Я ж ей говорил то, что она хотела услышать. А она со мной спорит ещё.

У нас недалеко от дома есть костёл. Очень красивый. Идёшь так по улице: дома, дома — обычные. И тут вдруг — костёл. Огромный. Как в кино. Высокие шпили в небо, вечером особенно, когда подсвечивают. Красиво.

Как же я прозевал, бегом проскочил любимую мою «Маяковку», большую рыбу изнутри, дирижаблевые рёбра, архитектор Душкин, художник Дейнека, мозаичист Фролов, Фролов в чёрной профессорской шапочке. Он делал свои мозаики в блокадном Ленинграде, в темноте, без света, а теперь они на потолках метро, Фролов доделал «Новокузнецкую» и умер… Всё про них знаю, всё… А Душкин вообще гений, в тридцать восьмом они сделали эту «Маяковку», ещё до войны, это же просто космос, что они сделали такое! Читал много про «Маяковскую», потому что люблю. А сейчас проскочил и не поднял головы.

Тогда, чтобы не было взрыва, лучше всего — игра. Чем проще, тем лучше. И кастрюля с крышкой, башка моя, в которой мысли, превращается в чайник. С носиком. И через носик в одну сторону, как пар, выходят мысли, и там, внутри, успокаивается. И потом я могу жить и работать. Я та-ак могу работать! Вообще. Вы меня не узнаете! Только сейчас долопаю эти жёлтые шарики. И ка-ак начну!

я знаю, что стихи — это не просто рифма. «С Новым годом поздравляю, счастья, радости желаю!» — это не стихи. Это так. А что должно быть в стихах, чтобы они стали настоящими? Я не знаю. Так что это просто слова у меня.

— Мам, а у него тоже сдвиг? — Какой сдвиг? — не поняла она. — Ну, как у меня. — Ты чего, Игнат, какой ещё сдвиг! Ничего не понимаю… — Нет, ты не думай, я давно знаю. Ты Жене как-то своей сказала, что у меня болезнь такая, сдвиг, поэтому я не могу на месте сидеть… — Ох, ну ты даёшь! Нет у тебя никакой болезни. На месте сидеть детям трудно почти всегда. К тому же у всех темперамент разный; вот ты такой… Как ураган. Но это не болезнь. Есть такой термин — СДВГ, синдром дефицита внимания и гиперактивности. У тебя есть… э… ну, некоторые черты. Но ты же можешь четыре часа за книжкой сидеть, не шелохнёшься! Так что не говори ерунды, даже не думай, нет у тебя никаких болезней, кроме насморка. — А Лёвка? — Что Лёвка? Если хочешь знать, он по сравнению с тобой вообще тише воды ниже травы! Ух. Похоже, я давал прикурить родителям не по-детски. Но всё же хорошо, что у меня никакой болезни нет. А то я боялся: в школу для дураков переведут ещё… Нас всё время ею пугают, этой школой. И меня больше всех, хотя я контрольные всегда хорошо пишу, в отличие от всяких там тихих-спокойных девочек.

Не люблю стихов, я их не понимаю. Может, от того, что это медленное чтение. Я пробовал читать, но от меня всегда мысль уходит, о чём это. Ну, читаешь. И понимаешь: тут определённый ритм есть, тарарарам, парам-парам. А глаза этого ритма не выдерживают, дёргаются вперёд, вниз скользят, ищут — про что? Что было, чем кончилось?.. Потом назад… Так и бегают по странице, и никак не улавливается смысл. А если улавливается — всё оказывается просто: смерть, там, или любовь, или дерево растёт. Ну, я упрощаю, конечно. Но всё равно непонятно, чего было огород городить.