– Я хочу снова стать живой, – сказала она. – Чтобы не эта полужизнь, а по-настоящему. Я хочу быть живой по-настоящему. Хочу слышать, как сердце бьется у меня в груди. Чувствовать, как кровь течет по жилам – горячая такая, соленая, настоящая. Ты, может, подумаешь, что это глупость, ведь ты не чувствуешь, как в тебе течет кровь, но, поверь, когда она течь перестает, это сразу понимаешь. – Лора потерла глаза, запачкав лицо полузапекшейся кровью. – Понимаешь, мне трудно, очень трудно. Знаешь, почему мертвые выходят только по ночам, а, бобик? Потому что так легче сойти за живого – в темноте. А я не хочу сходить за живую. Я хочу жить.
– Я не понимаю, от меня-то ты чего хочешь?
– Сделай так, чтобы я ожила, милый. Придумай что-нибудь. Я знаю, ты можешь.
– Ну хорошо, – сказал он. – Я попробую. А если у меня получится, как я потом тебя найду?
Но ее уже не было рядом, и в окружающем лесном пейзаже не было вообще ничего, кроме тусклого мерцающего света, подкрасившего один край неба, чтобы показать ему, где восток, и еще, сквозь пронизывающий декабрьский ветер – одинокий крик: не то последняя ночная птица отходит ко сну, не то проснулась первая дневная. Тень повернулся лицом к югу и пошел вперед.