Предисловие

Со времён грехопадения в человеке поселились страх, стыд и вина. Зависть же, как производная страха, вылилась в первое убийство. И чем больше плодится человечество, тем в большей мере последствия непослушания Адама и Евы тиранит его. Поэтому, люди воевали, воюют и будут воевать до самого второго пришествия Спасителя. А призывы многочисленных «мисс вселенных» о мире во всём мире, как и движения за разоружение – не более, чем профанация: неконструктивные, ложные и губительные течения.

Итак, на этой проклятой земле мира не будет… Но это не значит, что нельзя примириться с самим собой, когда мир воцаряется внутри – в душе, в сердце. Это и есть победа над войной. Даже во время боевых действий внутренний мир сохраняет целостность и здравость своего обладателя. Мир через прощение… через прощение себя, через прощение врага. Через познание Любви. Не зря же иной раз нас так тянет пережить боль. Не является ли эта экзистенциальная тяга той самой Священной Раной, что указывает на смысл существования человека?

Вопросы крови — самые сложные вопросы в мире!¹

Михаил Булгаков

Часть первая

I

Зима здесь запоздалая, даже не запоздалая, а какая-то вечно замещающая: серая, грязная – сплошной ноябрь. И в декабре – ноябрь, и вместо января тот же ноябрь. А февраль – это уже практически март. Да и весна здесь не та… Не привычно скорая, резкая, как взрывной характер аборигенов, одевающихся исключительно в чёрное с редкими белёсыми вставками. Это через море, в Азии, – краски, а здесь… Средняя полоса дарит томительное ожидание тепла, когда привычно ненавистные качели погоды сводят синоптиков с ума, выдавая амплитуды от дневного солнца с ручьями и капелью до ночных снегопадов, что вновь возвращают в уже порядком осточертевшую зимнюю сказку. Дома, как выголодовка у цирковых собак, превращает банальные сухарики в непозволительную роскошь, так и ласкающие всплески оттепели делают весну ещё вожделеннее. Тут по-другому… Как рок неизбежности: приходит быстро и повсеместно. Без прелюдий, без намёков, везде и сразу, словно переключили рубильник: щёлк! Картинка поменялась, вокруг тепло и зелень.

Блокпост. Шершавый бетон. Песок в мешках и сырость. Грузовик, напряжённый местный житель, УАЗик проверяющего и БТР сопровождения. Нервно курящий майор с лицом, скрученным узлом, поднял личный состав на проверку, а тут подозрительный транспорт. Сам не пошёл, недовольно щурясь, под прикрытием брони, делает вид, что дистанционно контролирует досмотр, но присутствующим очевидно – банально ссыт. С ним комбат. В руках автомат – взял у бойца, что-то объясняет штабному. Заняли позиции, согласно регламенту. Заметно нервничают. Всё пошло не по плану: учебная тревога плавно переросла в боевую. Женщина неопределённого возраста – на вид пенсионерка, но с крепкой точёной фигурой, что проглядывается через плотные одежды, рядом подросток одиннадцати – тринадцати лет. Хотя кто поймёт… Ни её, ни его возраст определить нереально. Они тут замуж выходят в четырнадцать, точнее их отдают, а потом с ворохом детей в тридцать выглядят старухами. Потому и дети взрослеют раньше времени: смотришь на наших шестнадцатилеток – пацаны пацанами, а тут уже в четырнадцать – мужик: волосатый, сформированный. Климат, генетика и спорт, возведённый в ранг религии, делают своё дело. Кто он ей? Внук? Племянник? Поздний ребёнок? Она несёт сумку, он – две.

Движение в накрытом брезентом кузове, хлопок выстрела, как щелчок цыганского кнута. Ветер или что-то изнутри качнуло грубую ткань. Кто теперь разберёт? Рык комбата: «Отставить! Прекратить огонь!»

Яблоки. Откуда она взяла их здесь ранней весной? Такие сочные… Яркие на бесцветном асфальте. Сезонный недостаток витаминов пытается блокировать осознание открывающейся картины. Яблоки сыплются, как красно-жёлтые мячики. Нетерпеливо дрожат, подпрыгивают, словно пытаются обогнать друг друга, бьются об угол, расталкивают собратьев, чтобы быть первыми в этом только им понятном забеге… Раскатываются по линии сырого камня и застывают, качнувшись напоследок, словно шарики в передаче «Спортлото»… Здорово было бы успеть притарить парочку.

Мальчишка осторожно ставит сумки и медленно подходит к осевшей, сереющей женщине. Резко отворачивается и, стараясь не смотреть в её сторону, суматошно собирает драгоценный груз.

II

«Опять русские», – говорили старики. Прадед, переживший три войны и депортацию, молчал о них громче всяких слов. Теперь его правнук – подросток, опасался этих непонятных, далёких чужаков, неожиданно появившихся и принесших ад в небезопасный, но привычный и понятный Ему мир, хоть и взрослел под канонаду Первой войны, воспринимая все её ужасы, как должное.

Что помнил? Помнил блокпост. Помнил повязки, очки. Помнил нервную улыбку русского с автоматом на изготовке. Помнил, как интуитивно держался поближе к матери. Помнил страх, хоть и проходил этой дорогой по два раза на день. Бывало, воинственные пришельцы здоровались с ним по-доброму, даже угощали… и Он брал.

Помнил хлопок и звонкий щелчок. Помнил, как завизжало что-то и прошло над самой макушкой. Помнил крик за ограждением. Яблоки. Помнил, как важно было их собрать обратно, в сумку. Помнил, что осознавал, как важно сейчас не торопиться… чтобы как можно дольше не оборачиваться.

Помнил, как боковое зрение фиксировало и навсегда впечатывало в детскую память сереющую мать. Помнил, как она держалась руками за шею – чуть ниже, под яблочком. Как, задыхаясь, пыталась что-то сказать, но вместо слов издавала звуки, словно безуспешно старалась избавиться от скользкой с одной стороны и шершавой с другой гладкой слюдяной пластинки, прилипшей ближе к корню языка, той, которая закрывает такие вкусные горьковатые яблочные косточки. Помнил, как медленно оседала, как плавно опускались руки, как из-под спины ленно разрасталось красно-чёрное вязкое пятно, мерно заполняя в земле глубокий след от русского сапога.

Ещё Он помнил, как одно яблоко закатилось под колесо грузовика, и для Него почему-то было очень важно не забыть его достать и отдать матери, когда та откашляется, справится с этой жёсткой пластинкой и встанет. Помнил, что прекрасно осознавал: она этого уже никогда не сделает. Помнил, как огромные руки подбежавшего водителя сгребали податливое тело. Помнил, как оно тонуло, не пытаясь отстраниться, в этих неистовых объятиях.

III

«Странный взгляд. И прическа странная», – подумалось Ему. – «Какой-то противоречивый. С одной стороны – крепкие мышцы и набитые суставы, низкие надбровные дуги. Явно дружит со спортом, причём прикладным. Свои белые зубы – значит не курит. С другой – шевелюру, как у подростка, отпустил».

Он любил «читать» людей. Во внешнем виде, привычках, жестах, мимике, словах и интонации, темпе речи и позах – вся история человека: отношения, переживания, взгляды, характер, наличие «стержня». По «прочтению» выбирал стиль общения… и попадал практически безошибочно, прописывая при этом соответствующие характеристикам прозвища.

«У тебя и голос должен быть странным – сиплым, слабым, также не соответствующий твоей фактуре. Будешь пока у меня подполковником Сиплым».

– Ты откуда такой будешь? Кто по национальности? – бывший имярек и новоиспечённый Сиплый действительно имел голос больного хроническим ларингитом.

«Не ошибся!» – порадовался за себя призывник.

Да, не ошибся: увидел, заметил несоответствия… Однако не досмотрел, что за пышной шевелюрой кроются многочисленные шрамы от ранений. Не просчитал, что, будучи майором, он вдохнул раскалённую взвесь от двух гранатомётных выстрелов, пойманных командирской машиной. Ожог лёгких, бронхов и связок. Лёгкие с бронхами починили, а связки трогать не стали – жизни не угрожает, на функционал не влияет, а эстетика… это не про военных медиков.

Не разглядел, что жена не дождалась, точнее не смогла принять его нового – озлобленного, пьющего. Не нащупал те ужасные двенадцать месяцев в биографии того, кого Он презрительно прозвал «Сиплым», за которые тот превратился практически в бомжа. Скрыты были и друзья, помогавшие восстановиться на службе, и молодая женщина, что в темной электричке услышала его пьяную историю, приняла, родила от него позднего, потому такого долгожданного сына. Молодой жене не нравились короткие волосы…

– Дело читал? Там всё написано, – с подчёркнутым акцентом был ответ.

– Гордый. Вертел я твою гордость, знаешь на чём? Тут не аул. Ничего, в части паинькой будешь.

Он медлил… не сразу переводил взгляд на собеседника. Любил изображать смятение, позволяя своему визави, наслаждаясь преимуществом, подняться как можно выше. Размягчал, обманывал, чтобы смущение от жёсткого заземления при перекрещивании взглядов максимально дезориентировало противника. Поэтому сейчас, зная, что офицер впервые оторвал глаза от бумаг, смотрел в пол.

– А что за имя? Почему двойное? Или это два отчества… Два папаши было что ль? – Сиплый переступил черту.

 
                                            * * *
 

Он был поскрёбышем – гордостью для отца, надеждой для матери, ревностью для трёх старших сестер. Любимчиком для деда, хлопотами для бабки: «Вот же благословил Всевышний суетой», – радовалась она сквозь нарочитую строгость. Воспитание и любовь, порядок и вольности, представления о чести и непомерная опека противоречиво окружали Его со всех сторон…

Отец ушёл сразу. Он подолгу ждал его у небольшого окна свой комнаты. Для взрослого человека лишиться в один момент отца и матери – весомый груз. Для подростка – непомерная тяжесть. Отец возвращался. Ночами. Сначала часто, потом реже. Осунувшийся, грязный, нестриженный, вооружённый, со светящимся недобрым огоньком в глазах, взрывной, злой, мотивированный. Словно получил смысл, увидел перед собой цель жизни и теперь ничто не могло остановить его на избранном пути. Говорил резко с дедом и сестрами, но Его прижимал к себе, нашёптывая что-то глухое, непонятное, вместе с тем такое приятное… и это самые счастливые моменты, которые говорили о любви, о Его нужности, о том, что за внешней жёсткостью скрывается нежное любящее сердце учителя литературы. А потом уходил опять.

В одну ночь трое неизвестных, но похожих, как вилки из одного набора, внесли отца в дом. Дед выхаживал два месяца – два тяжёлых, но счастливых для юного сердца месяца, когда можно было просто быть рядом. Силы вернулись, отец вновь исчез. «Не хватило, не напился» – говорил дед. А через неделю – вой сестёр и знакомый по прадеду, запылённый взгляд деда, сосредоточенно сопровождающий людей в форме, учинивших сущий погром под видом процедурно грамотно оформленного обыска. Отца Он больше не видел.

Нож. Отцовский, красивый, опасный, в кожаных ножнах. «Теперь у тебя другое имя. Имя злое». – Дед постоянно твердил эти слова словно заклятие. – «Теперь у тебя жизнь завязана на другой жизни, и не будет ни покоя, ни чести, пока не заберёшь. Заберёшь – не зря жил. Оставишь – позором обложишь своё имя и имя своей семьи. Кто тебе тогда руку подаст? Отомсти! Это нож – только им, смотря прямо в глаза. Враг должен знать, за что и кто свершает над ним дело чести».

 
                                            * * *
 

Время поднять глаза. Как тяжёлая рука борца, ощущаемая на плече, так и взгляд, лёгший на офицера, своим весом заставил того осечься, поникнуть, спешиться.

– Просто у нас так не принято. Пиши, как в паспорте, – извиняясь без слов извинений, засуетился Сиплый.

 
                                            * * *
 

Старшая сестра. Короткие сборы. «Здесь тебе делать больше нечего!» Переезд в другой город, отдельная комната у родственников. «Живи мирно, учись, зарабатывай, женись, роди и воспитай» – женский страх и вечная тревожность в красивой упаковке прагматизма. Насколько легковесны эти увещевания, когда взрослым авторитетным мужчиной уже заложено основание жизненного пути? Могут ли они пошатнуть Его? «Не дерись, старайся не выделяться. Занимайся музыкой. Это – твое». Но какая музыка, если горит, горит пламя внутри, наполняет, накаляется, расплавляет своим жаром устои мирной жизни. Огню необходим простор – постоянные конфликты со сверстниками, что логично закончились занятиями в известном зале единоборств. А ещё, глубоко спрятанный в земле, как дедовский завет в душе, отцовский нож в промасленной ветоши, обернутый напарафиненой бумагой.

 
                                            * * *
 

Он лёг на второй ярус длинного ряда кроватей областного сборного пункта: там выше: выше от суеты… выше, теплее и тише. Сверху, улыбаясь, прислушивался к тихим разговорам призывников, которые делились своими переживаниями, зачастую прикрытыми бравадой, по поводу воинской части, куда их вечерним поездом доставит «покупатель». Его это не беспокоило. Он точно знал свой путь. Задолго до врачебной комиссии Ему были известны номер и место дислокации.

Мудрые заметили, когда чего-то истово желаешь, сохраняя жажду в любых перипетиях, сама вселенная приоткрывает, а иногда и распахивает перед тобой двери, ведущие к заветной цели. Жаждущие получат, ищущие обрящут – не постесняются воспользоваться случаем, схватятся, войдут и не остановятся.