Со времён грехопадения в человеке поселились страх, стыд и вина. Зависть же, как производная страха, вылилась в первое убийство. И чем больше плодится человечество, тем в большей мере последствия непослушания Адама и Евы тиранит его. Поэтому, люди воевали, воюют и будут воевать до самого второго пришествия Спасителя. А призывы многочисленных «мисс вселенных» о мире во всём мире, как и движения за разоружение – не более, чем профанация: неконструктивные, ложные и губительные течения.
Итак, на этой проклятой земле мира не будет… Но это не значит, что нельзя примириться с самим собой, когда мир воцаряется внутри – в душе, в сердце. Это и есть победа над войной. Даже во время боевых действий внутренний мир сохраняет целостность и здравость своего обладателя. Мир через прощение… через прощение себя, через прощение врага. Через познание Любви. Не зря же иной раз нас так тянет пережить боль. Не является ли эта экзистенциальная тяга той самой Священной Раной, что указывает на смысл существования человека?
Вопросы крови — самые сложные вопросы в мире!1
Михаил Булгаков
Зима здесь запоздалая, даже не запоздалая, а какая-то вечно замещающая: серая, грязная – сплошной ноябрь. И в декабре – ноябрь, и вместо января тот же ноябрь. А февраль – это уже практически март. Да и весна здесь не та… Не привычно скорая, резкая, как взрывной характер аборигенов, одевающихся исключительно в чёрное с редкими белёсыми вставками. Это через море, в Азии, – краски, а здесь… Средняя полоса дарит томительное ожидание тепла, когда привычно ненавистные качели погоды сводят синоптиков с ума, выдавая амплитуды от дневного солнца с ручьями и капелью до ночных снегопадов, что вновь возвращают в уже порядком осточертевшую зимнюю сказку. Дома, как выголодовка у цирковых собак, превращает банальные сухарики в непозволительную роскошь, так и ласкающие всплески оттепели делают весну ещё вожделеннее. Тут по-другому… Как рок неизбежности: приходит быстро и повсеместно. Без прелюдий, без намёков, везде и сразу, словно переключили рубильник: щёлк! Картинка поменялась, вокруг тепло и зелень.
Блокпост. Шершавый бетон. Песок в мешках и сырость. Грузовик, напряжённый местный житель, УАЗик проверяющего и БТР сопровождения. Нервно курящий майор с лицом, скрученным узлом, поднял личный состав на проверку, а тут подозрительный транспорт. Сам не пошёл, недовольно щурясь, под прикрытием брони, делает вид, что дистанционно контролирует досмотр, но присутствующим очевидно – банально ссыт. С ним комбат. В руках автомат – взял у бойца, что-то объясняет штабному. Заняли позиции, согласно регламенту. Заметно нервничают. Всё пошло не по плану: учебная тревога плавно переросла в боевую. Женщина неопределённого возраста – на вид пенсионерка, но с крепкой точёной фигурой, что проглядывается через плотные одежды, рядом подросток одиннадцати – тринадцати лет. Хотя кто поймёт… Ни её, ни его возраст определить нереально. Они тут замуж выходят в четырнадцать, точнее их отдают, а потом с ворохом детей в тридцать выглядят старухами. Потому и дети взрослеют раньше времени: смотришь на наших шестнадцатилеток – пацаны пацанами, а тут уже в четырнадцать – мужик: волосатый, сформированный. Климат, генетика и спорт, возведённый в ранг религии, делают своё дело. Кто он ей? Внук? Племянник? Поздний ребёнок? Она несёт сумку, он – две.
Движение в накрытом брезентом кузове, хлопок выстрела, как щелчок цыганского кнута. Ветер или что-то изнутри качнуло грубую ткань. Кто теперь разберёт? Рык комбата: «Отставить! Прекратить огонь!»
Яблоки. Откуда она взяла их здесь ранней весной? Такие сочные… Яркие на бесцветном асфальте. Сезонный недостаток витаминов пытается блокировать осознание открывающейся картины. Яблоки сыплются, как красно-жёлтые мячики. Нетерпеливо дрожат, подпрыгивают, словно пытаются обогнать друг друга, бьются об угол, расталкивают собратьев, чтобы быть первыми в этом только им понятном забеге… Раскатываются по линии сырого камня и застывают, качнувшись напоследок, словно шарики в передаче «Спортлото»… Здорово было бы успеть притарить парочку.
Мальчишка осторожно ставит сумки и медленно подходит к осевшей, сереющей женщине. Резко отворачивается и, стараясь не смотреть в её сторону, суматошно собирает драгоценный груз.
«Опять русские», – говорили старики. Прадед, переживший три войны и депортацию, молчал о них громче всяких слов. Теперь его правнук – подросток, опасался этих непонятных, далёких чужаков, неожиданно появившихся и принесших ад в небезопасный, но привычный и понятный Ему мир, хоть и взрослел под канонаду Первой войны, воспринимая все её ужасы, как должное.
Что помнил? Помнил блокпост. Помнил повязки, очки. Помнил нервную улыбку русского с автоматом на изготовке. Помнил, как интуитивно держался поближе к матери. Помнил страх, хоть и проходил этой дорогой по два раза на день. Бывало, воинственные пришельцы здоровались с ним по-доброму, даже угощали… и Он брал.
Помнил хлопок и звонкий щелчок. Помнил, как завизжало что-то и прошло над самой макушкой. Помнил крик за ограждением. Яблоки. Помнил, как важно было их собрать обратно, в сумку. Помнил, что осознавал, как важно сейчас не торопиться… чтобы как можно дольше не оборачиваться.
Помнил, как боковое зрение фиксировало и навсегда впечатывало в детскую память сереющую мать. Помнил, как она держалась руками за шею – чуть ниже, под яблочком. Как, задыхаясь, пыталась что-то сказать, но вместо слов издавала звуки, словно безуспешно старалась избавиться от скользкой с одной стороны и шершавой с другой гладкой слюдяной пластинки, прилипшей ближе к корню языка, той, которая закрывает такие вкусные горьковатые яблочные косточки. Помнил, как медленно оседала, как плавно опускались руки, как из-под спины ленно разрасталось красно-чёрное вязкое пятно, мерно заполняя в земле глубокий след от русского сапога.
Ещё Он помнил, как одно яблоко закатилось под колесо грузовика, и для Него почему-то было очень важно не забыть его достать и отдать матери, когда та откашляется, справится с этой жёсткой пластинкой и встанет. Помнил, что прекрасно осознавал: она этого уже никогда не сделает. Помнил, как огромные руки подбежавшего водителя сгребали податливое тело. Помнил, как оно тонуло, не пытаясь отстраниться, в этих неистовых объятиях.
О проекте
О подписке
Другие проекты