Она занесла руку для нового удара, но ведьмы вокруг зашумели громче – ритуал требовал продолжения, энергия утекала, шар над костром начал тускнеть.

– За то, что мы тебя приютили!.. – выкрикнула Морвейн и осеклась.

Слова повисли в воздухе.

«Приютили».

Аврора замерла. В ушах звенело. Боль от пощёчины ушла на второй план, уступив место чему-то гораздо более важному.

Приютили?

Значит, я не всегда была здесь?

Морвейн поняла, что проговорилась. Лицо её на миг исказилось – смесью досады, страха и ярости. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент Грета, стоявшая рядом, схватила Аврору за руку.

Резко. Сильно. До боли.

– Идём, – прошипела она, не глядя на девушку. – Быстро. Пока она не придумала наказание.

И потащила Аврору прочь, сквозь расступающихся ведьм, прочь от костра, прочь от горы, вниз, в темноту, в спасительный лес.

Они спускались по каменистой тропе, оставляя за спиной рёв костра и завывания ведьм.

Грета шла быстро, почти бежала, не обращая внимания на острые камни, на крутизну склона, на темноту. Её рука мёртвой хваткой сжимала запястье Авроры, не давая остановиться, не давая опомниться, не давая думать.

Аврора спотыкалась, поскальзывалась, но Грета тащила её дальше, не позволяя упасть. Вниз, только вниз, подальше от этого места, от этой ночи, от этого проклятого ритуала.

Туман клубился под ногами, цеплялся за лодыжки, пытался удержать. Камни выскальзывали из-под подошв, норовя сбросить в пропасть. Где-то в темноте ухали совы – или это кричали души, выпущенные на волю ритуалом?

Наконец, когда они спустились достаточно низко, чтобы деревья сомкнулись над головами, скрыв багровый свет луны, Грета остановилась.

Она отпустила руку Авроры и тяжело опёрлась о ствол старого дуба. Грудь её тяжело вздымалась – возраст брал своё, даже ведьмы не вечны.

– Она старая и злая, – бормотала Грета, не глядя на девушку. – Не слушай её. Она просто хотела ударить побольнее. Она всегда так делает, когда злится.

Аврора молчала.

Она стояла, прислонившись к другому дереву, и смотрела на свою наставницу. Щека горела, в голове шумело, но главное было не это.

Главное было там, на горе.

«Приютили».

Это слово крутилось в голове, как заевшая пластинка. Приютили. Значит, она пришлая. Значит, она не всегда жила здесь. Значит, у неё было другое место, другая жизнь, другая судьба – до того, как ведьмы взяли её к себе.

– Грета, – тихо сказала Аврора.

Голос её прозвучал странно – глухо, чуждо, как будто говорил кто-то другой.

Старая ведьма вздрогнула, но не обернулась.

– Грета, – повторила Аврора. – Что она имела в виду? «Приютили»?

Молчание.

– Откуда я пришла? Кто я на самом деле?

Тишина. Только ветер шумел в кронах деревьев да где-то далеко всё ещё завывали ведьмы на горе.

Грета медленно обернулась. Лицо её в темноте казалось старым, усталым, почти мёртвым. Глаза, обычно острые и проницательные, сейчас смотрели куда-то в пустоту, мимо Авроры.

– Не спрашивай, – сказала она тихо. – Не сейчас.

– А когда? – в голосе Авроры впервые прозвучала сталь. – Когда она убьёт меня? Когда я состарюсь, так и не узнав правды? Когда лес окончательно умрёт, потому что я не знаю, кто я и зачем здесь?

Грета закрыла глаза. Долго стояла молча. Потом открыла их и посмотрела на Аврору – и в этом взгляде было столько боли, столько тоски, столько сожаления, что Аврора похолодела.

– Я не могу, – прошептала Грета. – Я обещала. Я поклялась.

В лесу стало тихо. Даже ветер замер, даже листья перестали шелестеть.

Глава 5

Кельвин переступил невидимую грань – и Восточный лес поглотил его беззвучно, как тёмная вода смыкается над головой утопленника.

Ещё мгновение назад за спиной шумели кроны приграничных деревьев, щебетали птицы, где-то далеко слышался стук колёс по тракту – обычные звуки живого мира. А теперь…

Тишина.

Абсолютная, гнетущая, плотная, как вата. Ни шороха листьев под ногами – мох глушил каждый шаг. Ни крика зверя в чаще – звери словно вымерли или затаились в страхе. Ни ветра в кронах – ветер, казалось, обходил это место стороной, боясь потревожить древний покой.

Только скрип собственных сапог по мху нарушал мёртвое безмолвие, да собственное дыхание – слишком громкое, слишком живое в этой могильной тишине.

Кельвин остановился.

Он стоял на небольшой поляне, окружённой деревьями, которые росли так тесно, что их стволы почти касались друг друга. Ветви сплетались над головой в непроницаемый свод, сквозь который не пробивался ни один луч солнца – только тусклый, рассеянный свет, источник которого невозможно было определить. Казалось, сумрак здесь был всегда – он пропитал кору деревьев, впитался в почву, стал частью самого воздуха.

Стволы деревьев покрывала странная серебристая плесень. Она мерцала в полумраке слабым, фосфоресцирующим светом, создавая иллюзию движения – если смотреть краем глаза, казалось, что деревья шевелятся, тянутся к путнику длинными, неестественными ветвями. Но стоило повернуть голову – и всё замирало, оставаясь неподвижным.

Кельвин коснулся рукояти меча. Руны на лезвии откликнулись слабым теплом – меч чувствовал опасность, даже если хозяин ещё не осознал её.

Воздух здесь был густым, словно пропитанным чем-то тяжёлым. Не запахом – запахов почти не было, только слабый, едва уловимый привкус гнили и старой воды, – а именно ощущением. Давлением на барабанные перепонки. Чувством, что за каждым деревом кто-то стоит и смотрит.

Кельвин сделал несколько шагов вперёд, внимательно глядя под ноги. Мох здесь был не зелёным, а буровато-серым, и рос странными клочьями, оставляя между собой проплешины чёрной, жирной земли.

И тут он увидел следы.

Они были старыми, почти затянувшимися, но всё ещё различимыми. Отпечатки сапог – армейских, с подковами на каблуках. Несколько человек прошло здесь, причём прошло недавно – может, месяц назад, может, два.

А рядом – другие следы. Те, что уже нельзя было назвать человеческими.

Длинные борозды, словно коготь, прочерченный по земле. Вмятины, похожие на отпечатки лап, но слишком крупные, слишком неестественные. И тёмные пятна, въевшиеся в почву, – пятна, которые могли быть только кровью.

Кельвин присел на корточки, рассматривая следы. Опыт, накопленный годами службы, позволял читать землю, как открытую книгу.

– Топь Забвения, – прошептал он.

Он слышал об этом месте. В казармах, у костров, когда старые солдаты начинали рассказывать страшные истории, чтобы попугать молодняк. Топь Забвения – место, где лес сходится с болотом, где грань между мирами истончается настолько, что можно провалиться в забытьё и не вернуться. Говорили, что те, кто заходит туда, теряют память, теряют имя, теряют себя. Бродят среди топей, забыв, кто они и зачем пришли, пока трясина не засосёт их в свои холодные объятия.

Кельвин поднялся, оглядываясь.

Впереди, сквозь поредевшие стволы, уже угадывалось открытое пространство – топь раскинулась перед ним, как огромное зеркало из грязи и стоячей воды.

Топь лежала перед ним, огромная и неподвижная, как лицо мёртвого бога.

Она простиралась насколько хватало глаз – бескрайнее пространство тёмной воды, перемешанной с гниющими растениями, кочками чахлой травы и островками земли, которые казались твёрдыми, но могли в любой момент уйти под ногами. Поверхность её была абсолютно неподвижна – ни ряби, ни волны, ни движения. Казалось, время здесь остановилось, застыло, превратилось в эту гнилую жижу.

Лишь изредка, с промежутками в несколько минут, на поверхности вздувались пузыри. Они росли медленно, наливались газом, лопались, выпуская клубы пара с приторным, тошнотворным запахом разложения. Этот запах был единственным звуком в этом безмолвном царстве – тихое, влажное «чвак», эхом разносившееся над водой.