Она не была похожа на другие горы – пологие, поросшие лесом, укутанные в зелёные плащи растительности. Нет, эта гора была иной. Чужой. Враждебной. Казалось, сама земля отвергла это место, вытолкнув его наружу, как тело отторгает занозу.

Склоны её были круты и каменисты, лишены даже намёка на жизнь – ни травинки, ни кустика, ни мха. Только серый, почти чёрный камень, изрезанный глубокими трещинами, словно шрамами от древних битв. В этих трещинах клубился туман – не обычный, утренний, а плотный, маслянистый, сотканный из колдовских эманаций. Он сочился из недр горы, выползал наружу, стелился по склонам, обтекал камни, и в его движении чувствовалась злая, хищная воля.

Вершина горы была плоской, как стол, – словно великан срезал её одним ударом меча. И на этом плато, лишённом какой-либо защиты от ветра и неба, в эту ночь должно было свершиться таинство.

Ночь выдалась особенной.

Луна висела низко, почти касаясь горизонта, хотя время было далеко за полночь. Она была багровой – не золотистой, не серебристой, а именно кроваво-красной, будто пропитанной кровью миллионов зарезанных тварей. Свет её падал на землю алым покрывалом, превращая лес внизу в море тёмной, шевелящейся плоти, окрашивая камни горы в цвет запёкшейся раны.

Ветра почти не было. Только лёгкое, едва уловимое движение воздуха – и то казалось, что это не ветер, а само пространство дышит, готовясь принять в себя тёмную силу.

На плоском плато у самой вершины уже собрались сёстры ордена.

Тридцать ведьм.

Они стояли кругом, плечом к плечу, образуя живое кольцо вокруг огромного костра, сложенного из сухих ветвей, пропитанных смолой и ещё кое-чем, что придавало пламени особые свойства. Чёрные плащи с серебряной вышивкой ниспадали с их плеч тяжёлыми складками, касаясь каменистой почвы. Вышивка изображала сцены древних ритуалов, фигуры демонов, знаки забытых созвездий – и в багровом свете луны эти изображения казались живыми, шевелящимися, дышащими.

Лица ведьм были прекрасны.

Эта красота не была естественной – она была выкована магией, выточена ритуалами, выстрадана чужими жизнями. Идеальные черты, гладкая кожа без единой морщинки, глаза, горящие внутренним, неестественным светом. Тени от костра плясали на этих лицах, подчёркивая скулы, обводя губы, делая взгляд ещё более глубоким и манящим. Фигуры их, угадываемые под чёрными плащами, были совершенны – гибкие, сильные, притягательные, как яд в хрустальном бокале.

Именно ритуалы помогали им быть вечно молодыми. Именно ритуалы питали их силу и красоту. Но ритуалы нужно было проводить регулярно – иначе источник иссякал, и красота начинала увядать, как сорванный цветок.

В эту ночь они собрались, чтобы пополнить свои силы.

Костер в центре круга не просто горел. Он дышал.

Пламя то взмывало вверх на десяток локтей, выбрасывая снопы искр, то опадало почти до углей, шипя и пульсируя, как живое существо. В этих пульсациях чувствовался ритм – ритм биения огромного, тёмного сердца, спрятанного глубоко в недрах горы. Огонь жил своей жизнью, и жизнь эта была голодной.

В центре круга, у самого костра, стояла Магистра Морвейн.

Она была старше всех здесь собравшихся – намного старше, чем можно было представить по её облику. Седые волосы, обычно стянутые в строгий узел, сегодня были распущены и развевались в невидимом ветру, словно каждую прядь тянула к себе чья-то незримая рука. Лицо её, прекрасное и ужасное одновременно, было обращено к луне. Глаза горели алым, отражая цвет ночного светила.

На шее Морвейн лежало ожерелье – не просто украшение, а магический артефакт древнейшей силы. Чёрные камни, оправленные в почерневшее серебро, пульсировали в такт биению её сердца. Каждый камень был когда-то чьей-то душой – душой врага, предателя или просто неудачника, попавшего под руку в нужный момент. Теперь эти души служили ей, питали её, были частью её существа.

На пальцах – перстни с такими же камнями. И каждый перстень хранил свою историю боли и смерти.

Морвейн подняла руки.

И в этот момент всё замерло. Луна остановилась в своём движении по небу. Ветер стих окончательно. Даже пламя костра замерло, превратившись в неподвижную оранжевую статую.

Голос Магистры, низкий и вибрирующий, заполнил пространство. Он шёл не из горла – он рождался где-то в глубине её существа, проходил сквозь камни ожерелья, усиливался ими и вырывался наружу, чтобы обрушиться на мир.

– Духи тьмы, слуги ночи, дайте нам силу!

Слова падали в тишину, как камни в бездонный колодец. Эхо метнулось меж камней, повторилось, умножилось и вернулось обратно, уже не просто звуком, а чём-то большим – согласием, откликом, обещанием.

– Да будет страх – пищей, боль – вином, а отчаяние – пламенем, что согреет нас!

В тот же миг ветер взвыл.

Он пришёл из ниоткуда – резкий, холодный, пронизывающий до костей. Он рванул плащи ведьм, заставил их полы взметнуться, как чёрные крылья. Он сорвал листья с деревьев далеко внизу, у подножия горы, закружил их в бешеном танце и унёс в темноту.

А вдали, там, где у подножия горы паслись овцы, раздался жуткий, полный агонии звук. Овцы заблеяли – не просто испуганно, а предсмертно. На них уже легло заклятье мора. Их кровь, их страх, их боль уже начинали свой путь к костру, чтобы стать частью великого ритуала.

Две младшие ведьмы отделились от круга и направились к краю плато, где в каменном загоне, созданном самой природой, томилось животное.

Козёл был огромен – чёрный, с мощными закрученными рогами и глазами, в которых не осталось ничего живого. На его боках были выстрижены руны – древние знаки, смысл которых знали только посвящённые. Шерсть вокруг рун была содрана до кожи, и на этой коже уже проступали капельки крови, смешанной с потом страха.

Но животное не сопротивлялось. Оно стояло неподвижно, только бока тяжело вздымались, выдавая присутствие жизни. Глаза его были пусты – магия уже выпила из него волю, оставив лишь оболочку, готовую принять смерть.

Ведьмы подвели козла к костру. Толпа расступилась, пропуская их, и снова сомкнулась, заперев жертву внутри круга.

Морвейн взяла ритуальный нож.

Это был не просто клинок. Лезвие его было выковано из метеоритного железа, упавшего с небес тысячу лет назад. Рукоять, обвитая кожей девственницы, умершей в день зимнего солнцестояния, хранила тепло её последнего вздоха. На лезвии мерцали те же руны, что и на теле козла – они откликались, перекликались, создавая невидимую связь между жертвой и орудием.

Магистра подошла к животному. Козёл даже не шелохнулся – только дрожь пробежала по его телу, мелкая, едва заметная.

Морвейн занесла нож.

И вонзила.

Удар был точным, профессиональным – прямо в сердце, через межреберье, туда, где жизнь отделена от смерти толщиной плоти. Козёл дёрнулся один раз – сильно, судорожно, – и замер. Кровь хлынула из раны горячим, тёмным потоком.

Морвейн направила этот поток на костёр.

Кровь, шипя и испаряясь, упала на угли. И в тот же миг пламя взметнулось на десять локтей вверх, окрасившись в зелёный – ядовито-зелёный, светящийся изнутри. Жар ударил в лица ведьм, но ни одна не отшатнулась. Они жадно вдыхали этот жар, впитывали его кожей, пили его лёгкими.

Зелёное пламя гудело, выло, кричало голосами всех жертв, когда-либо принесённых на этом костре. В его свете лица ведьм стали ещё прекраснее – и ещё страшнее. Тени, отбрасываемые ими, жили своей жизнью, извивались на камнях, тянулись друг к другу, сплетались в причудливые фигуры.

Ведьмы начали петь.

Это нельзя было назвать пением в обычном смысле слова. Они не произносили слов – они издавали звуки, напоминающие скрежет когтей по камню, шипение змей, вой голодных волков. Звуки эти сливались в жуткую симфонию, от которой кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.

Их ладони раскрылись над огнём.

Из пальцев потянулись тонкие нити чёрного дыма. Они не поднимались вверх, как обычный дым, а струились вниз, к костру, сплетаясь между собой, образуя причудливую паутину.

Это была энергия.

Энергия, собранная за месяц по всему лесу. Страх крестьян, чьи дома окружала непроходимая тьма. Боль скота, который умирал без видимой причины. Отчаяние обречённых, кто забрёл в лес и не нашёл дороги назад. Смерть каждого живого существа, от мыши до оленя, от комара до человека – всё это собиралось, копилось и теперь, вызванное ритуалом, текло по нитям к костру.

Дым сливался в коконе над костром, образуя пульсирующий шар. Шар рос, тяжелел, наливался тьмой. Внутри него угадывались лица – искажённые страхом, раскрытые в беззвучном крике рты, пустые глазницы. Души тех, чьей болью питался этот ритуал.

Морвейн шагнула в огонь.

И не сгорела.

Пламя расступилось перед ней, обвило её, как плащ, затанцевало вокруг тела, не причиняя вреда. Она стояла в самом сердце костра, воздев руки к небу, и лицо её было подобно лику богини смерти – прекрасной и ужасающей одновременно.

Она заговорила на языке, которого не знали даже старейшие сёстры.

Древний язык, на котором говорили первые ведьмы, когда мир был молод, а боги ещё ходили по земле. Слова его были подобны ударам грома – каждый слог рождал вибрацию в камнях, в воздухе, в телах присутствующих.

– Кровь к крови, пепел к пеплу, сила к силе, тьма к тьме.

Шар над костром запульсировал быстрее, засветился изнутри багровым светом.

– Да будет воля моя – законом!

Удар.

Что-то случилось. Что-то изменилось в самом устройстве мира. Тонкая грань между реальностью и тьмой истончилась, стала проницаемой. Из шара хлынула сила – чистая, концентрированная энергия страдания, готовая впитаться в ведьм, дать им молодость, красоту, могущество.

И в этот момент…

Аврора стояла в заднем ряду.

Она была здесь, как и все – в чёрном плаще, с руками, поднятыми к костру, с лицом, обращённым к пламени. Но внутри неё не было того голода, той жажды, что горела в глазах остальных.

Она чувствовала другое.

Лес стонал.

Там, внизу, у подножия горы, деревья кричали. Их корни, уходящие глубоко в землю, чувствовали, как из почвы высасывают жизнь. Как сила, принадлежащая им по праву рождения, отнимается, превращается в нечто чужеродное, тёмное. Трава увядала, цветы закрывались, звери в норах дрожали от страха, не понимая его источника.

Всё это Аврора чувствовала каждым нервом, каждой клеточкой своего тела.

Она была Сердцем Леса. Она была связана с ним неразрывно. И то, что делали сейчас ведьмы, было для неё подобно тому, как если бы они резали её собственную плоть, выпивали её собственную кровь.

Но хуже всего было другое.

Она чувствовала голод костра.

Это было живое существо – это пламя, этот шар, эта тьма. Оно было голодно. Оно жаждало не только страха крестьян и боли животных. Оно жаждало большего. Оно тянулось к ней.

Аврора ощущала, как невидимые щупальца энергии касаются её, пробуют на вкус, проверяют на прочность. Её сила, древняя и чистая, была для этого существа лакомством, деликатесом, о котором оно могло только мечтать.

– Влей свою энергию, Сердце Леса!

Голос Морвейн ударил по ушам, как хлыст. Магистра стояла в огне и смотрела прямо на Аврору. Глаза её горели алым, требуя, приказывая, не терпя возражений.

Аврора не двинулась с места.

Нити чёрного дыма, тянущиеся от её пальцев, оставались тонкими, слабыми – она сознательно сдерживала их, не давала им силы. Вокруг неё другие ведьмы отдавали всё, что могли, их нити были толстыми, жирными, полными энергии. А её – едва заметными, прозрачными.

– Я не буду кормить это, – тихо сказала она.

Голос её потонул в шуме ритуала, но Морвейн прочла по губам. Или просто почувствовала.

Магистра резко обернулась.

Пламя вокруг неё взметнулось, озарив её лицо – искажённое яростью, почти нечеловеческое.

– Что?!

Слово это прозвучало не вопросом – приговором. В нём была угроза, была злоба, было обещание страшной кары.

Аврора выдержала взгляд.

Сердце её колотилось где-то в горле, ладони взмокли, ноги подкашивались от страха. Но она не отвела глаз. Не опустила голову. Не сделала шаг назад.

– Это неправильно, – сказала она. Голос её дрогнул, но не сорвался. – Мы берём больше, чем отдаём. Лес умирает. Ему больно. Вы слышите? Он кричит!

Ведьмы вокруг зашептались, задвигались. Кто-то испуганно отшатнулся от Авроры, кто-то, наоборот, шагнул ближе, с любопытством разглядывая бунтарку. Ритуал на мгновение замер – энергия перестала течь, шар над костром замер в нерешительности.

Морвейн шагнула к Авроре.

Она вышла из огня – пламя стекло с неё, как вода, не оставив следа. Подошла вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу – старая Магистра и юная ведьма, сила и чистота, тьма и свет.

– Ты… – прошипела Морвейн. – Ты смеешь? Здесь? Во время ритуала?

В следующее мгновение её ладонь врезалась в щёку Авроры.

Удар был резким, почти звериным. Голова Авроры мотнулась в сторону, на глазах выступили слёзы – не столько от боли, сколько от неожиданности, от обиды, от несправедливости.

– Ты слабая! – закричала Морвейн. – Ты ничтожество! Ты неблагодарная тварь!

Она занесла руку для нового удара, но ведьмы вокруг зашумели громче – ритуал требовал продолжения, энергия утекала, шар над костром начал тускнеть.

– За то, что мы тебя приютили!.. – выкрикнула Морвейн и осеклась.

Слова повисли в воздухе.

«Приютили».

Аврора замерла. В ушах звенело. Боль от пощёчины ушла на второй план, уступив место чему-то гораздо более важному.

Приютили?

Значит, я не всегда была здесь?

Морвейн поняла, что проговорилась. Лицо её на миг исказилось – смесью досады, страха и ярости. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент Грета, стоявшая рядом, схватила Аврору за руку.

Резко. Сильно. До боли.

– Идём, – прошипела она, не глядя на девушку. – Быстро. Пока она не придумала наказание.

И потащила Аврору прочь, сквозь расступающихся ведьм, прочь от костра, прочь от горы, вниз, в темноту, в спасительный лес.

Они спускались по каменистой тропе, оставляя за спиной рёв костра и завывания ведьм.

Грета шла быстро, почти бежала, не обращая внимания на острые камни, на крутизну склона, на темноту. Её рука мёртвой хваткой сжимала запястье Авроры, не давая остановиться, не давая опомниться, не давая думать.

Аврора спотыкалась, поскальзывалась, но Грета тащила её дальше, не позволяя упасть. Вниз, только вниз, подальше от этого места, от этой ночи, от этого проклятого ритуала.

Туман клубился под ногами, цеплялся за лодыжки, пытался удержать. Камни выскальзывали из-под подошв, норовя сбросить в пропасть. Где-то в темноте ухали совы – или это кричали души, выпущенные на волю ритуалом?

Наконец, когда они спустились достаточно низко, чтобы деревья сомкнулись над головами, скрыв багровый свет луны, Грета остановилась.

Она отпустила руку Авроры и тяжело опёрлась о ствол старого дуба. Грудь её тяжело вздымалась – возраст брал своё, даже ведьмы не вечны.

– Она старая и злая, – бормотала Грета, не глядя на девушку. – Не слушай её. Она просто хотела ударить побольнее. Она всегда так делает, когда злится.

Аврора молчала.

Она стояла, прислонившись к другому дереву, и смотрела на свою наставницу. Щека горела, в голове шумело, но главное было не это.

Главное было там, на горе.

«Приютили».

Это слово крутилось в голове, как заевшая пластинка. Приютили. Значит, она пришлая. Значит, она не всегда жила здесь. Значит, у неё было другое место, другая жизнь, другая судьба – до того, как ведьмы взяли её к себе.

– Грета, – тихо сказала Аврора.

Голос её прозвучал странно – глухо, чуждо, как будто говорил кто-то другой.

Старая ведьма вздрогнула, но не обернулась.

– Грета, – повторила Аврора. – Что она имела в виду? «Приютили»?

Молчание.

– Откуда я пришла? Кто я на самом деле?

Тишина. Только ветер шумел в кронах деревьев да где-то далеко всё ещё завывали ведьмы на горе.

Грета медленно обернулась. Лицо её в темноте казалось старым, усталым, почти мёртвым. Глаза, обычно острые и проницательные, сейчас смотрели куда-то в пустоту, мимо Авроры.

– Не спрашивай, – сказала она тихо. – Не сейчас.

– А когда? – в голосе Авроры впервые прозвучала сталь. – Когда она убьёт меня? Когда я состарюсь, так и не узнав правды? Когда лес окончательно умрёт, потому что я не знаю, кто я и зачем здесь?

Грета закрыла глаза. Долго стояла молча. Потом открыла их и посмотрела на Аврору – и в этом взгляде было столько боли, столько тоски, столько сожаления, что Аврора похолодела.

– Я не могу, – прошептала Грета. – Я обещала. Я поклялась.

В лесу стало тихо. Даже ветер замер, даже листья перестали шелестеть.

Глава 5

Кельвин переступил невидимую грань – и Восточный лес поглотил его беззвучно, как тёмная вода смыкается над головой утопленника.

Ещё мгновение назад за спиной шумели кроны приграничных деревьев, щебетали птицы, где-то далеко слышался стук колёс по тракту – обычные звуки живого мира. А теперь…

Тишина.

Абсолютная, гнетущая, плотная, как вата. Ни шороха листьев под ногами – мох глушил каждый шаг. Ни крика зверя в чаще – звери словно вымерли или затаились в страхе. Ни ветра в кронах – ветер, казалось, обходил это место стороной, боясь потревожить древний покой.

Только скрип собственных сапог по мху нарушал мёртвое безмолвие, да собственное дыхание – слишком громкое, слишком живое в этой могильной тишине.

Кельвин остановился.

Он стоял на небольшой поляне, окружённой деревьями, которые росли так тесно, что их стволы почти касались друг друга. Ветви сплетались над головой в непроницаемый свод, сквозь который не пробивался ни один луч солнца – только тусклый, рассеянный свет, источник которого невозможно было определить. Казалось, сумрак здесь был всегда – он пропитал кору деревьев, впитался в почву, стал частью самого воздуха.

Стволы деревьев покрывала странная серебристая плесень. Она мерцала в полумраке слабым, фосфоресцирующим светом, создавая иллюзию движения – если смотреть краем глаза, казалось, что деревья шевелятся, тянутся к путнику длинными, неестественными ветвями. Но стоило повернуть голову – и всё замирало, оставаясь неподвижным.

Кельвин коснулся рукояти меча. Руны на лезвии откликнулись слабым теплом – меч чувствовал опасность, даже если хозяин ещё не осознал её.

Воздух здесь был густым, словно пропитанным чем-то тяжёлым. Не запахом – запахов почти не было, только слабый, едва уловимый привкус гнили и старой воды, – а именно ощущением. Давлением на барабанные перепонки. Чувством, что за каждым деревом кто-то стоит и смотрит.

Кельвин сделал несколько шагов вперёд, внимательно глядя под ноги. Мох здесь был не зелёным, а буровато-серым, и рос странными клочьями, оставляя между собой проплешины чёрной, жирной земли.

И тут он увидел следы.

Они были старыми, почти затянувшимися, но всё ещё различимыми. Отпечатки сапог – армейских, с подковами на каблуках. Несколько человек прошло здесь, причём прошло недавно – может, месяц назад, может, два.

А рядом – другие следы. Те, что уже нельзя было назвать человеческими.

Длинные борозды, словно коготь, прочерченный по земле. Вмятины, похожие на отпечатки лап, но слишком крупные, слишком неестественные. И тёмные пятна, въевшиеся в почву, – пятна, которые могли быть только кровью.

Кельвин присел на корточки, рассматривая следы. Опыт, накопленный годами службы, позволял читать землю, как открытую книгу.

– Топь Забвения, – прошептал он.

Он слышал об этом месте. В казармах, у костров, когда старые солдаты начинали рассказывать страшные истории, чтобы попугать молодняк. Топь Забвения – место, где лес сходится с болотом, где грань между мирами истончается настолько, что можно провалиться в забытьё и не вернуться. Говорили, что те, кто заходит туда, теряют память, теряют имя, теряют себя. Бродят среди топей, забыв, кто они и зачем пришли, пока трясина не засосёт их в свои холодные объятия.

Кельвин поднялся, оглядываясь.

Впереди, сквозь поредевшие стволы, уже угадывалось открытое пространство – топь раскинулась перед ним, как огромное зеркало из грязи и стоячей воды.

Топь лежала перед ним, огромная и неподвижная, как лицо мёртвого бога.

Она простиралась насколько хватало глаз – бескрайнее пространство тёмной воды, перемешанной с гниющими растениями, кочками чахлой травы и островками земли, которые казались твёрдыми, но могли в любой момент уйти под ногами. Поверхность её была абсолютно неподвижна – ни ряби, ни волны, ни движения. Казалось, время здесь остановилось, застыло, превратилось в эту гнилую жижу.

Лишь изредка, с промежутками в несколько минут, на поверхности вздувались пузыри. Они росли медленно, наливались газом, лопались, выпуская клубы пара с приторным, тошнотворным запахом разложения. Этот запах был единственным звуком в этом безмолвном царстве – тихое, влажное «чвак», эхом разносившееся над водой.