– Он приводит. Ведёт его прямо в сердце леса. Прямо к ним. Как маяк для кораблей в тумане. Только в роли корабля – он, а в роли скал – ведьмы.

– Двойная ловушка, – удовлетворённо кивнул Теодрик. – Хорошо.

Он вернулся к трону, но садиться не стал. Остановился у подножия, глядя на пустое сиденье.

– Пусть их магия разорвёт его на части. Пусть лес сожрёт его плоть, а кости развеет ветер. Так будет лучше для всех. Для нас. Для королевства. Для него самого.

Валмон шагнул ближе.

– А если он выживет? – спросил он тихо. – Если ведьмы не смогут его убить?

Теодрик усмехнулся. В усмешке этой не было веселья – только холодная, расчётливая жестокость.

– Тогда мы найдём другой способ. Всегда есть другой способ.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь стены.

– Но пока – пусть идёт. Пусть попытается. А мы будем ждать и наблюдать.

Валмон склонил голову и бесшумно исчез в тени.

Теодрик остался один.

В зале зажигали факелы – слуги, безмолвные и незаметные, делали свою работу. Пламя заплясало на стенах, оживило каменных драконов, заставило рубины в их глазах вспыхнуть алым.

––

Кельвин шёл по коридорам дворца.

Шаги его гулко отдавались в пустых переходах, где даже днём царил полумрак. Стража, встречавшаяся на пути, почтительно замирала, провожая его взглядами – кто с уважением, кто со страхом, кто с плохо скрываемой завистью.

Он не замечал их.

Мысли его были заняты другим.

Меч на поясе – новый, тяжёлый, живой. Амулет под одеждой – тёплый, пульсирующий, вручённый с ложью. Приказ короля – смутный, опасный, почти наверняка смертельный.

И сны.

Сны о женщине в белом, которая стояла в тумане и звала его.

Кельвин остановился у высокого окна, выходящего во внутренний двор. Закатное солнце окрасило башни Эльдории в багровые тона – город готовился к ночи, зажигались первые огни, где-то внизу слышались голоса торговцев, закрывающих лавки, стук колёс по брусчатке, лай собак.

Обычная жизнь. Привычная. Та, которую он защищал, сам того не замечая.

Он коснулся рукояти нового меча. Руны, невидимые сейчас, откликнулись лёгким теплом, пробежавшим по пальцам.

«Сердце Восточного Леса», – подумал он. – «Кто ты? Что ты? Почему король так хочет тебя заполучить?»

Мысли путались. В них смешивались долг, подозрения, сны и странное, необъяснимое чувство, которое он испытывал каждый раз, когда думал о лесе. Чувство близости. Чувство дома.

Но домом для него всегда была Эльдория. Казармы. Плац. Тренировочный двор. Холодные стены, в которых он вырос.

Или нет?

В детстве, когда сны только начались, он часто просыпался с ощущением, что находится не там, где должен. Что его место – не здесь, среди камня и стали, а там – среди деревьев, травы, среди зелёного шума и птичьих голосов.

Кельвин глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

Он понимал, что король что-то не договаривает. Понимал, что задание, скорее всего, – ловушка. Понимал, что амулет на его шее не защищает, а совсем наоборот.

Но у Кельвина был свой секрет.

Свой маленький козырь в рукаве.

Его иммунитет к магии.

Он не знал, откуда это взялось. Может, от матери, которую почти не помнил. Может, от тех снов, что преследовали его с детства. Может, просто дар судьбы – или проклятие, кому как нравится.

Но факт оставался фактом: магия на него почти не действовала.

Он проверял это не раз. Случайно, конечно. Никто не знал. Никто не должен был знать.

Первый раз это случилось, когда ему было двенадцать. Старый маг при дворе, развлекавший придворных фокусами, решил показать «настоящую магию» и запустил в мальчишку огненный шар – для смеха, конечно, неопасный. Шар должен был коснуться его и рассыпаться искрами, вызвав смех зрителей.

Вместо этого он просто… исчез. За миг до касания. Растворился в воздухе, не оставив даже дыма.

Маг тогда побелел, придворные зашептались, а Кельвин сделал вид, что ничего не заметил. Но запомнил.

Потом были другие случаи. Проклятая ткань, которую наложили на него враги, – она рассыпалась в прах, не коснувшись кожи. Отравленное вино, которое должно было лишить его воли, – оказалось просто кислым напитком. Взгляды, полные ненависти и колдовской силы, – они скользили по нему, не находя цели.

Кельвин не знал, почему так. Не знал, как это работает. Но знал одно: магия почти бессильна против него.

И это знание сейчас было единственным, на что он мог опереться.

Амулет на груди пульсировал – слабо, но настойчиво. Кельвин коснулся его сквозь ткань рубахи.

– Врёшь, – прошептал он, обращаясь то ли к амулету, то ли к тем, кто его надел. – Всё врёшь.

И в этот миг амулет вспыхнул.

Ярко, ослепительно, прожигая ткань одежды, заставляя Кельвина зажмуриться. Свет лился из-под рубахи, отражался от стен, от стекла, от полированного камня пола. На одно мгновение коридор дворца превратился в подобие пещеры, полной света.

А потом всё погасло.

Кельвин распахнул глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Рука непроизвольно легла на рукоять меча.

– Что за…

Он огляделся. Всё было как прежде. Коридор. Окно. Закат за стеклом. Никакого света, никаких вспышек. Только амулет под одеждой стал горячим – обжигающе горячим.

Кельвин осторожно коснулся его. Металл жёг пальцы, но он терпел.

Амулет отзывался на что-то. На его мысли? На его слова? Или на то, что было внутри него самого?

– Интересно, – прошептал Кельвин. – Очень интересно.

Он улыбнулся.

Впервые за долгое время – искренне, по-настоящему. В улыбке этой была не радость, а вызов. Вызов судьбе, королю, ведьмам, всему миру.

– Посмотрим, кто кого, – сказал он тихо и зашагал дальше по коридору.

Впереди была ночь, полная сборов и приготовлений.

А на рассвете – дорога в лес.

Глава 4

Лысая гора возвышалась над Восточным лесом, словно обнажённый костяк древнего чудовища.

Она не была похожа на другие горы – пологие, поросшие лесом, укутанные в зелёные плащи растительности. Нет, эта гора была иной. Чужой. Враждебной. Казалось, сама земля отвергла это место, вытолкнув его наружу, как тело отторгает занозу.

Склоны её были круты и каменисты, лишены даже намёка на жизнь – ни травинки, ни кустика, ни мха. Только серый, почти чёрный камень, изрезанный глубокими трещинами, словно шрамами от древних битв. В этих трещинах клубился туман – не обычный, утренний, а плотный, маслянистый, сотканный из колдовских эманаций. Он сочился из недр горы, выползал наружу, стелился по склонам, обтекал камни, и в его движении чувствовалась злая, хищная воля.

Вершина горы была плоской, как стол, – словно великан срезал её одним ударом меча. И на этом плато, лишённом какой-либо защиты от ветра и неба, в эту ночь должно было свершиться таинство.

Ночь выдалась особенной.

Луна висела низко, почти касаясь горизонта, хотя время было далеко за полночь. Она была багровой – не золотистой, не серебристой, а именно кроваво-красной, будто пропитанной кровью миллионов зарезанных тварей. Свет её падал на землю алым покрывалом, превращая лес внизу в море тёмной, шевелящейся плоти, окрашивая камни горы в цвет запёкшейся раны.

Ветра почти не было. Только лёгкое, едва уловимое движение воздуха – и то казалось, что это не ветер, а само пространство дышит, готовясь принять в себя тёмную силу.

На плоском плато у самой вершины уже собрались сёстры ордена.

Тридцать ведьм.

Они стояли кругом, плечом к плечу, образуя живое кольцо вокруг огромного костра, сложенного из сухих ветвей, пропитанных смолой и ещё кое-чем, что придавало пламени особые свойства. Чёрные плащи с серебряной вышивкой ниспадали с их плеч тяжёлыми складками, касаясь каменистой почвы. Вышивка изображала сцены древних ритуалов, фигуры демонов, знаки забытых созвездий – и в багровом свете луны эти изображения казались живыми, шевелящимися, дышащими.

Лица ведьм были прекрасны.

Эта красота не была естественной – она была выкована магией, выточена ритуалами, выстрадана чужими жизнями. Идеальные черты, гладкая кожа без единой морщинки, глаза, горящие внутренним, неестественным светом. Тени от костра плясали на этих лицах, подчёркивая скулы, обводя губы, делая взгляд ещё более глубоким и манящим. Фигуры их, угадываемые под чёрными плащами, были совершенны – гибкие, сильные, притягательные, как яд в хрустальном бокале.

Именно ритуалы помогали им быть вечно молодыми. Именно ритуалы питали их силу и красоту. Но ритуалы нужно было проводить регулярно – иначе источник иссякал, и красота начинала увядать, как сорванный цветок.

В эту ночь они собрались, чтобы пополнить свои силы.

Костер в центре круга не просто горел. Он дышал.

Пламя то взмывало вверх на десяток локтей, выбрасывая снопы искр, то опадало почти до углей, шипя и пульсируя, как живое существо. В этих пульсациях чувствовался ритм – ритм биения огромного, тёмного сердца, спрятанного глубоко в недрах горы. Огонь жил своей жизнью, и жизнь эта была голодной.

В центре круга, у самого костра, стояла Магистра Морвейн.

Она была старше всех здесь собравшихся – намного старше, чем можно было представить по её облику. Седые волосы, обычно стянутые в строгий узел, сегодня были распущены и развевались в невидимом ветру, словно каждую прядь тянула к себе чья-то незримая рука. Лицо её, прекрасное и ужасное одновременно, было обращено к луне. Глаза горели алым, отражая цвет ночного светила.

На шее Морвейн лежало ожерелье – не просто украшение, а магический артефакт древнейшей силы. Чёрные камни, оправленные в почерневшее серебро, пульсировали в такт биению её сердца. Каждый камень был когда-то чьей-то душой – душой врага, предателя или просто неудачника, попавшего под руку в нужный момент. Теперь эти души служили ей, питали её, были частью её существа.

На пальцах – перстни с такими же камнями. И каждый перстень хранил свою историю боли и смерти.

Морвейн подняла руки.

И в этот момент всё замерло. Луна остановилась в своём движении по небу. Ветер стих окончательно. Даже пламя костра замерло, превратившись в неподвижную оранжевую статую.

Голос Магистры, низкий и вибрирующий, заполнил пространство. Он шёл не из горла – он рождался где-то в глубине её существа, проходил сквозь камни ожерелья, усиливался ими и вырывался наружу, чтобы обрушиться на мир.

– Духи тьмы, слуги ночи, дайте нам силу!

Слова падали в тишину, как камни в бездонный колодец. Эхо метнулось меж камней, повторилось, умножилось и вернулось обратно, уже не просто звуком, а чём-то большим – согласием, откликом, обещанием.

– Да будет страх – пищей, боль – вином, а отчаяние – пламенем, что согреет нас!

В тот же миг ветер взвыл.

Он пришёл из ниоткуда – резкий, холодный, пронизывающий до костей. Он рванул плащи ведьм, заставил их полы взметнуться, как чёрные крылья. Он сорвал листья с деревьев далеко внизу, у подножия горы, закружил их в бешеном танце и унёс в темноту.

А вдали, там, где у подножия горы паслись овцы, раздался жуткий, полный агонии звук. Овцы заблеяли – не просто испуганно, а предсмертно. На них уже легло заклятье мора. Их кровь, их страх, их боль уже начинали свой путь к костру, чтобы стать частью великого ритуала.

Две младшие ведьмы отделились от круга и направились к краю плато, где в каменном загоне, созданном самой природой, томилось животное.

Козёл был огромен – чёрный, с мощными закрученными рогами и глазами, в которых не осталось ничего живого. На его боках были выстрижены руны – древние знаки, смысл которых знали только посвящённые. Шерсть вокруг рун была содрана до кожи, и на этой коже уже проступали капельки крови, смешанной с потом страха.

Но животное не сопротивлялось. Оно стояло неподвижно, только бока тяжело вздымались, выдавая присутствие жизни. Глаза его были пусты – магия уже выпила из него волю, оставив лишь оболочку, готовую принять смерть.

Ведьмы подвели козла к костру. Толпа расступилась, пропуская их, и снова сомкнулась, заперев жертву внутри круга.

Морвейн взяла ритуальный нож.

Это был не просто клинок. Лезвие его было выковано из метеоритного железа, упавшего с небес тысячу лет назад. Рукоять, обвитая кожей девственницы, умершей в день зимнего солнцестояния, хранила тепло её последнего вздоха. На лезвии мерцали те же руны, что и на теле козла – они откликались, перекликались, создавая невидимую связь между жертвой и орудием.

Магистра подошла к животному. Козёл даже не шелохнулся – только дрожь пробежала по его телу, мелкая, едва заметная.

Морвейн занесла нож.

И вонзила.

Удар был точным, профессиональным – прямо в сердце, через межреберье, туда, где жизнь отделена от смерти толщиной плоти. Козёл дёрнулся один раз – сильно, судорожно, – и замер. Кровь хлынула из раны горячим, тёмным потоком.

Морвейн направила этот поток на костёр.

Кровь, шипя и испаряясь, упала на угли. И в тот же миг пламя взметнулось на десять локтей вверх, окрасившись в зелёный – ядовито-зелёный, светящийся изнутри. Жар ударил в лица ведьм, но ни одна не отшатнулась. Они жадно вдыхали этот жар, впитывали его кожей, пили его лёгкими.

Зелёное пламя гудело, выло, кричало голосами всех жертв, когда-либо принесённых на этом костре. В его свете лица ведьм стали ещё прекраснее – и ещё страшнее. Тени, отбрасываемые ими, жили своей жизнью, извивались на камнях, тянулись друг к другу, сплетались в причудливые фигуры.

Ведьмы начали петь.

Это нельзя было назвать пением в обычном смысле слова. Они не произносили слов – они издавали звуки, напоминающие скрежет когтей по камню, шипение змей, вой голодных волков. Звуки эти сливались в жуткую симфонию, от которой кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.

Их ладони раскрылись над огнём.

Из пальцев потянулись тонкие нити чёрного дыма. Они не поднимались вверх, как обычный дым, а струились вниз, к костру, сплетаясь между собой, образуя причудливую паутину.

Это была энергия.

Энергия, собранная за месяц по всему лесу. Страх крестьян, чьи дома окружала непроходимая тьма. Боль скота, который умирал без видимой причины. Отчаяние обречённых, кто забрёл в лес и не нашёл дороги назад. Смерть каждого живого существа, от мыши до оленя, от комара до человека – всё это собиралось, копилось и теперь, вызванное ритуалом, текло по нитям к костру.

Дым сливался в коконе над костром, образуя пульсирующий шар. Шар рос, тяжелел, наливался тьмой. Внутри него угадывались лица – искажённые страхом, раскрытые в беззвучном крике рты, пустые глазницы. Души тех, чьей болью питался этот ритуал.

Морвейн шагнула в огонь.

И не сгорела.

Пламя расступилось перед ней, обвило её, как плащ, затанцевало вокруг тела, не причиняя вреда. Она стояла в самом сердце костра, воздев руки к небу, и лицо её было подобно лику богини смерти – прекрасной и ужасающей одновременно.

Она заговорила на языке, которого не знали даже старейшие сёстры.

Древний язык, на котором говорили первые ведьмы, когда мир был молод, а боги ещё ходили по земле. Слова его были подобны ударам грома – каждый слог рождал вибрацию в камнях, в воздухе, в телах присутствующих.

– Кровь к крови, пепел к пеплу, сила к силе, тьма к тьме.

Шар над костром запульсировал быстрее, засветился изнутри багровым светом.

– Да будет воля моя – законом!

Удар.

Что-то случилось. Что-то изменилось в самом устройстве мира. Тонкая грань между реальностью и тьмой истончилась, стала проницаемой. Из шара хлынула сила – чистая, концентрированная энергия страдания, готовая впитаться в ведьм, дать им молодость, красоту, могущество.

И в этот момент…

Аврора стояла в заднем ряду.

Она была здесь, как и все – в чёрном плаще, с руками, поднятыми к костру, с лицом, обращённым к пламени. Но внутри неё не было того голода, той жажды, что горела в глазах остальных.

Она чувствовала другое.

Лес стонал.

Там, внизу, у подножия горы, деревья кричали. Их корни, уходящие глубоко в землю, чувствовали, как из почвы высасывают жизнь. Как сила, принадлежащая им по праву рождения, отнимается, превращается в нечто чужеродное, тёмное. Трава увядала, цветы закрывались, звери в норах дрожали от страха, не понимая его источника.

Всё это Аврора чувствовала каждым нервом, каждой клеточкой своего тела.

Она была Сердцем Леса. Она была связана с ним неразрывно. И то, что делали сейчас ведьмы, было для неё подобно тому, как если бы они резали её собственную плоть, выпивали её собственную кровь.

Но хуже всего было другое.

Она чувствовала голод костра.

Это было живое существо – это пламя, этот шар, эта тьма. Оно было голодно. Оно жаждало не только страха крестьян и боли животных. Оно жаждало большего. Оно тянулось к ней.

Аврора ощущала, как невидимые щупальца энергии касаются её, пробуют на вкус, проверяют на прочность. Её сила, древняя и чистая, была для этого существа лакомством, деликатесом, о котором оно могло только мечтать.

– Влей свою энергию, Сердце Леса!

Голос Морвейн ударил по ушам, как хлыст. Магистра стояла в огне и смотрела прямо на Аврору. Глаза её горели алым, требуя, приказывая, не терпя возражений.

Аврора не двинулась с места.

Нити чёрного дыма, тянущиеся от её пальцев, оставались тонкими, слабыми – она сознательно сдерживала их, не давала им силы. Вокруг неё другие ведьмы отдавали всё, что могли, их нити были толстыми, жирными, полными энергии. А её – едва заметными, прозрачными.

– Я не буду кормить это, – тихо сказала она.

Голос её потонул в шуме ритуала, но Морвейн прочла по губам. Или просто почувствовала.

Магистра резко обернулась.

Пламя вокруг неё взметнулось, озарив её лицо – искажённое яростью, почти нечеловеческое.

– Что?!

Слово это прозвучало не вопросом – приговором. В нём была угроза, была злоба, было обещание страшной кары.

Аврора выдержала взгляд.

Сердце её колотилось где-то в горле, ладони взмокли, ноги подкашивались от страха. Но она не отвела глаз. Не опустила голову. Не сделала шаг назад.

– Это неправильно, – сказала она. Голос её дрогнул, но не сорвался. – Мы берём больше, чем отдаём. Лес умирает. Ему больно. Вы слышите? Он кричит!

Ведьмы вокруг зашептались, задвигались. Кто-то испуганно отшатнулся от Авроры, кто-то, наоборот, шагнул ближе, с любопытством разглядывая бунтарку. Ритуал на мгновение замер – энергия перестала течь, шар над костром замер в нерешительности.

Морвейн шагнула к Авроре.

Она вышла из огня – пламя стекло с неё, как вода, не оставив следа. Подошла вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу – старая Магистра и юная ведьма, сила и чистота, тьма и свет.

– Ты… – прошипела Морвейн. – Ты смеешь? Здесь? Во время ритуала?

В следующее мгновение её ладонь врезалась в щёку Авроры.

Удар был резким, почти звериным. Голова Авроры мотнулась в сторону, на глазах выступили слёзы – не столько от боли, сколько от неожиданности, от обиды, от несправедливости.

– Ты слабая! – закричала Морвейн. – Ты ничтожество! Ты неблагодарная тварь!