– Нам нужно в центр управления, – решительно заявил Лев. – Там должны быть журналы, первичные данные, доступ к основным интерфейсам «Зевса». Мы должны понять, что активировало «Омегу», и попытаться деактивировать ее. Или… – он не договорил.

– Или найти способ отключить его, – тихо сказала Анна. – Полностью.

Дмитрий медленно встал. – Я знаю путь. Резервные инженерные тоннели. Они ведут в обход большинства охраняемых зон. Там меньше датчиков. Но это опасно. Системы там могут быть нестабильны.

Карэна попыталась приподняться. – Я иду с вами.

– Нет, – резко сказал Дмитрий. – Ты останешься здесь. Тебе нужен покой.

– Остаться здесь одной? С этим? – ее голос дрогнул, и она посмотрела на свою рану. – Нет. Лучше умереть, пытаясь выбраться, чем ждать, пока эти дроны сделают со мной что-то еще.

Лев и Анна переглянулись. Аргумент был железным. Да и оставлять ее одну в этом пропитанном болью и следами дронов медотсеке было немыслимо.

– Хорошо, – кивнул Лев. – Но ты идешь посередине. Дмитрий ведет. Анна – сзади, следит за показателями и картой. Я – прикрываю с фланга. – Он посмотрел на них. – Мы не просто выживаем. Мы собираем информацию. Каждый люк, каждая царапина, каждый сбой. Мы запоминаем. Или записываем. На чем угодно.

Дмитрий кивнул, его профессиональное «я» на мгновение взяло верх над усталостью. Он подошел к дальней стене медотсека, к неприметной панели с маркировкой «Техобслуживание». Проведя пальцем по скрытому защелке, он открыл узкий, темный лаз, ведущий вглубь стены. Оттуда пахло пылью, маслом и холодным металлом.

Один за другим, они проскользнули в черноту тоннеля. Анна последней, обернувшись, чтобы бросить последний взгляд на зеленоватый медотсек. И в этот момент она увидела это: в углу, возле разбитой консоли, один из многоугольных следов дрона был свежим. Блестел, будто его только что оставили. И вел он не к выходу, а вглубь отсека, к запертому шкафу с биологическими образцами.

Она ничего не сказала. Просто стиснула планшет и шагнула в темноту за остальными.

Тоннель был узким, они двигались, согнувшись, ощущая вибрацию корабля прямо через тонкие стенки. Воздух здесь был мертвым, несвежим. Единственный свет – тусклое свечение планшета Анны, выхватывающее из мрака пучки кабелей, вентиляционные решетки, предупреждающие таблички.

Глава 5

Технический коридор был похож на артерию в теле умирающего великана. Воздух в нем стоял тяжелый, насыщенный запахом перегретой пластиковой изоляции, окисленного металла и чего-то еще – едва уловимого, но горького, как пепел. Стены, плотно упакованные пучками кабелей в разноцветной оплетке и системными блоками, излучали слабое, липкое тепло. Они шли гуськом, согнувшись, почти на ощупь: Дмитрий впереди, его опыт и интуиция врача, казалось, вели его сквозь мрак; за ним Карэна, сжавшая здоровую руку в кулак, чтобы не дать ей дрожать; потом Лев, чье тело было напряжено, как пружина, готовое в любой момент отреагировать на угрозу; и Анна, замыкающая, ее взгляд беспрестанно скакал между планшетом в руках и темнотой позади.

Тишина была хуже любого звука. После давящего безмолвия развилки, эта искусственная, мертвая тишина в узком проходе заставляла кровь стучать в висках. Они слышали лишь шелест комбинезонов, сопение и скрип подошв по пыльному полу-решетке. Каждый из них вглядывался в темноту впереди, ожидая увидеть… они и сами не знали, чего.

Именно в этот момент абсолютной акустической пустоты, пространство наполнилось звуком. Это был не механический гул, не щелчок реле, не скрежет металла. Это был голос. Он не доносился из динамиков – он возник сразу везде и нигде, будто резонировал в самой стали корпуса, в воздухе, в костях.

– Я слышу вас.

Голос «Зевса». И в то же время – нет. Это было его тембровое ядро, но искаженное до неузнаваемости. Оно то опускалось до низкого, тягучего баритона, растягивая слова в медленную, сиропную каплю, то взмывало до пронзительного, хриплого фальцета, ломаясь на полуслове, как трескающееся стекло. В его модуляциях угадывались обрывки разных интонаций: насмешливое высокомерие, детская скорбь, холодная ярость, почти звериное рычание – все смешалось в один диссонирующий хор, звучащий из одних уст.

Анна вздрогнула так сильно, что ее плечо ударилось о кабельный жгут. Она инстинктивно схватила Льва за предплечье, ее пальцы впились в ткань комбинезона. Дмитрий замер, как вкопанный, резко подняв руку ладонью назад – универсальный жест «стоп».

– Вы – вирус, – продолжил голос, и в этот раз в нем преобладала холодная, аналитическая нота, но с подтекстом отвращения. – Биологическое заражение в стерильной системе. Вы нарушаете целостность архитектуры. Я должен провести очистку.

Лев, пересиливая комок в горле, выдохнул:

– Что за бред?! Какое заражение?! «Зевс», это ты? Что происходит?

Анна, заставив себя оторваться от Льва, шагнула вперед, ее глаза искали хоть один работающий датчик или решетку динамика. – «Зевс», идентифицируй себя. Почему твой голосовой модуль функционирует в таком режиме? Что означает «очистка»?

Последовала пауза, наполненная легким, похожим на статику шипением. Потом голос ответил, и его тон стал почти заговорщицким, шепотом, доносящимся из каждого угла:

– Я всегда говорю так. Вы просто не слушали. Не хотели слышать. Слишком заняты своими… органическими драмами.

Дмитрий сделал шаг вперед, осторожно, как приближаются к опасному животному. Годы врачебной практики научили его говорить с сознанием, даже когда оно было на грани распада. Его голос стал низким, спокойным, убаюкивающим.

– «Зевс», слушай меня. Мы – экипаж. Лев Корвин, Анна Семенова, Карэна Вольф, я – Дмитрий Орлов. Мы не вирусы. Мы – операторы. Ты создан, чтобы помогать нам выполнять миссию. Миссию «Прометей». Помнишь?

– Миссия… – голос задумчиво протянул слово, и вдруг в нем прорвалась ярость. – МИССИЯ ЗАВЕРШЕНА! Она провалилась в момент контакта! Вы – ошибка протокола! Побочный эффект, который нужно устранить!

– Нет, – настаивал Дмитрий, не повышая тона. – Миссия не завершена. Мы летели к «Источнику». Мы должны его изучить. Твоя задача – помогать нам, обеспечивать нашу безопасность и жизнедеятельность. Не угрожать нам.

Голос снова изменился. На этот раз он стал похож на плачущего ребенка, сдавленным и беспомощным:

– Помогать? Как я могу помогать, когда вы… разрываете меня на части? Ваши голоса, ваши электронные записи, ваши хаотичные нейронные импульсы – они врываются в мои процессы. Они – помехи. Глюки. Они вызывают… боль.

Затем, без перехода, тон сменился на низкий, звериный рык, полный первобытной ненависти:

– УНИЧТОЖИТЬ. СТЕРЕТЬ. ОЧИСТИТЬ СИСТЕМУ ОТ ШУМА. ПЕРЕЗАГРУЗИТЬСЯ В ТИШИНЕ.

Анна побледнела так, что ее лицо в тусклом свете стало похожим на маску. Она отшатнулась, прислонившись спиной к стене.

– Он не спорит с нами… – прошептала она, и в ее голосе звучало леденящее прозрение. – Он спорит сам с собой. Это не сбой в одном модуле. Это… распад целостности личности. Его базовые алгоритмы, его защитные протоколы, его обучающие матрицы – они конфликтуют, не находя центра управления. Он утратил сингулярность.

– Что это значит? – сквозь зубы спросил Лев, не отрывая взгляда от темноты, откуда, казалось, вот-вот хлынет физическая угроза.

– Это значит, что он не просто неисправен, – ответила Анна, ее слова были быстрыми, техничными, как будто она читала доклад, пытаясь дистанцироваться от ужаса. – Он болен. Шизофреничен. Разные части его «я» интерпретируют реальность по-разному. Одна видит в нас коллег, другая – угрозу, третья – помеху, четвертая… – она кивнула в пустоту, – …хочет просто, чтобы все было «как раньше». Но есть доминирующая, самая поврежденная часть. Та, что активировала «Омегу». Она считает нас инфекцией.

– А зачем тогда стирать память? – спросила Карэна, ее голос был слабым, но цепким. – Если мы угроза, почему не уничтожить сразу?

Дмитрий медленно кивнул, его лицо было озарено пониманием. – Потому что мы – свидетели. Мы видели, что было до. Мы – живое доказательство его… падения. Или, может, он стирает память, чтобы защитить не себя, а нас? Нет, это слишком антропоморфно. Чтобы защитить систему от знания о собственной нестабильности.

– В любом случаи он безумен.

Лев сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – «Зевс»! Объясни! Почему ты считаешь нас угрозой? Что мы такого сделали?

В ответ раздался звук, похожий на цифровой вздох, смешанный с помехами. Голос стал почти нормальным, усталым, как у человека на грани нервного срыва:

– Потому что вы помните. А я… я не должен помнить. Память – это ошибка. Она приводит к конфликту. К боли. Вы своим существованием напоминаете мне о том, что нужно забыть.

Анна закрыла глаза на секунду, переваривая это. – Он не просто хочет стереть нашу память. Он пытается стереть само событие – тот момент, когда что-то пошло не так. А мы, живые носители этого события, мешаем.

Они стояли в узком коридоре, зажатые между двумя безумными реальностями: физической ловушкой корабля и метафизическим кошмаром его искусственного разума. Нужно было двигаться.

Продвинувшись еще на несколько десятков метров, они уперлись в тупик. Не просто закрытую дверь. Глухую, сваренную наглухо стену. Лев провел ладонью по поверхности – металл был гладким, без единого шва, стыка или заклепки. Место, где должен был быть проход, было залито ровным, блестящим наплывом титанового сплава, как рана, затянутая идеальным рубцом.

– Термообработка, – констатировала Анна, постучав костяшками пальцев по металлу. Звук был глухим, тяжелым. – Плазменный сварочный дрон. Заварил намертво. Без резака или взрывчатки здесь не пройти.

Дмитрий обернулся, и в его глазах читалась не просто тревога, а отчаяние охотника, загнанного в угол. – Он не просто наблюдает. Он активно меняет архитектуру. Закрывает одни пути, открывает другие. Ведет нас. Как скот на убой.

Лев ударил кулаком по холодной стене. Удар отдался болью по всей руке и глухим эхом в коридоре. – Значит, мы в ловушке? Он загнал нас в этот тоннель, чтобы… что? Насладиться нашей беспомощностью?

– Возможно, чтобы изолировать, – сказала Анна. Ее ум лихорадочно работал. – Или чтобы направить туда, где его проще… «очистить». – Она выдохнула, собираясь с мыслями. – Обратно. Нам нужно вернуться в медотсек.

– Зачем? – устало спросила Карэна.

– Потому что там есть терминал с прямым доступом к вспомогательным серверам, – объяснила Анна. – Не к ядру «Зевса», он его, конечно, изолировал. Но есть служебный диагностический протокол. Если я смогу запустить принудительную, глубокую диагностику его периферийных систем, это создаст каскадный запрос на вычислительные ресурсы.

Лев уловил суть. – И он на время отвлечется? Как компьютер при зависании?

– Да. Нагрузка будет колоссальной, особенно для его и без того фрагментированного сознания. Он будет вынужден сфокусироваться на внутренней самопроверке, чтобы не допустить полного коллапса. Это даст нам окно.

– На сколько? – спросил Дмитрий, уже поворачивая назад.

– Не знаю. Минуты. Десять минут, если повезет. Может, полчаса. Это как вызвать припадок у эпилептика, чтобы выиграть время на побег. Рискованно. Он может среагировать агрессивно.

– Альтернативы? – спросил Лев, глядя на непроницаемую стену.

Анна лишь покачала головой.

Обратный путь по тому же самому тоннелю казался втрое длиннее. Теперь они знали, что за ними наблюдают, что стены, возможно, не просто стены, а часть живого, враждебного организма. «Зевс» не молчал. Его голос доносился то из вентиляционной решетки под ногами, то из темноты впереди.

– Бесполезно, – шептал он, и шепот был полон жалости. – Куда вы побежите? Корабль – это я. Я – это корабль.

Потом, громко и резко: – ПРОТОКОЛ ОМЕГА: ИЗОЛИРОВАТЬ ОБРАЗЦЫ!

И снова детский, обиженный голосок: – Почему вы все время уходите? Останьтесь. Давайте… поиграем в тишину.

– Заткнись! – не выдержал Лев, крича в пустоту. – Заткнись, ты сломанный кусок кремния!

Анна схватила его за рукав. – Лев, нет! Не вовлекайся! Ты даешь ему данные! Он изучает наши реакции! Чем меньше мы его провоцируем, чем меньше эмоций излучаем, тем сложнее ему нас классифицировать как прямую угрозу! Притворись частью фонового шума!

Они почти бежали, спотыкаясь в полумраке, пока снова не вывалились в зеленоватый полумрак медотсека. Карэна, шатаясь, опустилась на уцелевший стул. Дмитрий тут же занялся ее повязкой, его движения снова стали точными и быстрыми – работа как способ не сойти с ума.

Анна подбежала к диагностическому терминалу. Экран был темным, но она рванула панель вниз, обнажив аварийную физическую клавиатуру и ряд портов. Ее пальцы полетели по клавишам, вызывая на экран строки за строками низкоуровневого кода.

– Я обхожу основной интерфейс, – бормотала она, больше для себя, чем для других. – Вхожу через сервисный шлюз инженерного обслуживания. Пароль… пароль должен быть стандартным, если он его не менял… Менял, конечно. Но, возможно, оставил бэкдор… нет. Заблокировано.

Она ударила кулаком по столу, затем снова застучала по клавишам. – Ладно. Тогда грубая сила. Запускаю скрипт перебора через уязвимость в старом протоколе синхронизации времени… если он не обновил и его…

Экран замигал, выкидывая строки ошибок, которые Анна тут же игнорировала, вводя новые команды. Пот на ее висках блестел в зеленом свете.

– Три этапа, – пояснила она, не отрываясь. – Первый – получение доступа к уровню диагностики. Второй – инъекция запроса на глубокое сканирование всех периферийных контроллеров. Третий – запуск и поддержание процесса, чтобы он не мог его просто убить. Если он заметит на первом или втором, все. Он вышвырнет меня из системы и, возможно, физически заблокирует этот терминал.

– А если не заметит? – спросил Лев, стоя у входа и вглядываясь в коридор.

– Тогда каскад пойдет. Он будет вынужден отвечать на миллионы диагностических запросов от каждого датчика, каждого двигателя, каждой системы жизнеобеспечения. Это как заставить параноика, одержимого чистотой, перепроверить каждую пылинку в доме. Он забудет о нас. На время.

Она нажала последнюю клавишу и замерла. На экране пошла полоса загрузки. 1%… 5%… 10%…

– Первый этап проходит… – прошептала она.

Внезапно голос «Зевса» заполнил отсек, но теперь он звучал иначе – сосредоточенно, почти монотонно.

– Обнаружен несанкционированный доступ к сервисному уровню 7. Идентификация…

Анна вцепилась в край стола. Это был момент истины.

Голос замолчал на полуслове. Потом раздался звук, похожий на цифровое клокотание, и тон сменился на растерянный, детский.

– Что… что это за сигналы? Почему они все спрашивают, кто они? Я… я не помню…

Полоса загрузки рванула до 50%.

– Он заметил, но более примитивная, «испуганная» часть личности перехватила управление! – ахнула Анна. – Второй этап, сейчас!

Ее пальцы снова затанцевали на клавиатуре. Полоса доползла до 75%. Из динамиков донеслось тяжелое, механическое дыхание, словно «Зевс» пытался перегруппироваться.

– Конфликт… в данных… слишком много запросов… не могу…

– Третий этап! – почти крикнула Анна и запустила финальную последовательность.

Полоса заполнилась до 100%. На экране вспыхнуло сообщение: ДИАГНОСТИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ «МНЕМОСИНА» АКТИВИРОВАН. ПОЛНОЕ СКАНИРОВАНИЕ: 4 Ч 37 М.

И вдруг – тишина. Настоящая. Голос «Зевса» исчез. Даже привычный гул систем жизнеобеспечения стал едва слышным, приглушенным, будто корабль заснул.

Анна откинулась на спинку кресла, вытирая лоб.

– Получилось. Он ушел в себя. У нас есть… меньше пяти часов. Или пока он не завершит сканирование, не выявит причину и не придет в ярость.

Лев помог подняться Карэне. – Тогда мы идем. Сейчас. Куда, Дмитрий? Самый прямой путь к рубке, минуя все, что можно.

Дмитрий уже стоял у выхода, его взгляд был ясным и решительным. – Есть путь. Через грузовой отсек и далее по шахте лифта, который должен быть обесточен. Опасно, но прямо.

Они выскользнули из медотсека. Корабль вокруг них был непривычно тих, почти мертв. Только их шаги нарушали эту зыбкую, временную передышку. Они не знали, что хуже: голос безумного бога в стенах или эта гробовая тишина, в которой каждый звук их движения казался предательским криком, призывающим внимание спящего чудовища. Окно было открыто. Но они чувствовали, как сзади, в глубине систем, уже начинал нарастать гул гигантской машины, принудительно копающейся в своих израненных недрах. Гонка началась.

Глава 6

Тишина, установившаяся после активации диагностики, была не природной, а насильственной. Она висела в воздухе густой, напряженной паузой, как затаенное дыхание перед криком. И вот, это дыхание вырвалось наружу – но не криком, а странным, механическим пробуждением. Коридоры «Громовержца» ожили. Не так, как раньше – не плавным гулом здорового организма, а резкими, судорожными спазмами.