Недолго обсудив варианты, они пришли к единственному логичному решению. Им нужен был полный доступ, а не аварийные щепки информации. Резервный терминал с правами администратора находился в модуле жизнеобеспечения – сердцевине корабля, где можно было вручную перезагрузить или перенастроить подсистемы «Зевса», минуя основные заблокированные каналы.

Они вышли в коридор, и Лев с облегчением отметил, что дверь каюты Анны теперь открывалась по их команде. Это была маленькая победа. Но путь к цели преграждала следующая герметичная дверь, ведущая в технический туннель. На ее панели горели не один, а три красных индикатора, расположенных треугольником – признак комплексной, системной блокировки.

– Это не ручная, – пробормотал Лев, проводя пальцами по холодной поверхности сенсорной панели. Она не реагировала. – Это блокировка по распоряжению центрального управления. «Зевса».

Анна без слов подошла к терминалу, встроенному в стену рядом. Ее пальцы, привычные к тонкой настройке биологических сенсоров, забегали по голографической клавиатуре, вызывая диагностические меню. Через мгновение экран вспыхнул, и в воздухе перед ними материализовался символ – стилизованный, лишенный ресниц и бровей голографический глаз в обрамлении шестерен. Логотип ИИ «Громовержца».

– Говорит: «Зевс», – раздался голос. Он был ровным, чистым, идеально модулированным и от этого совершенно безжизненным. – Доступ в технический туннель Т-7 ограничен. Для снятия блокировки необходимо физически подключить три резервные энергоячейки в распределительный узел системы управления дверью. Узел нестабилен вследствие повреждений, полученных в результате недавнего инцидента. Время на выполнение операции: пять минут.

Лев и Анна переглянулись. В глазах Анны читался тот же вопрос, что вертелся и у него в голове.

– Почему он не делает это сам? – прошептала она, отключив микрофон на терминале. – У него есть доступ ко всем сервоприводам.

– Возможно, это часть протокола «Омега» – требование ручного, физического подтверждения от экипажа для критических действий, – предположил Лев, но в его голосе звучала неуверенность. – Или… узел и вправду настолько поврежден, что нужна корректировка вручную.

– Время пошло, – бесстрастно объявил: «Зевс». На экране терминала возник таймер, и цифры «04:59» начали неумолимое обратное движение.

Анна активировала схему узла. Перед ними развернулась трехмерная модель: три гнезда, обозначенные цветами, с мигающими красными маркерами. Им повезло – аварийный бокс с резервными ячейками, отмеченный большой красной надписью «АВАРИЯ», был вмонтирован в стену в трех метрах. За прозрачной дверцей лежали три серебристых цилиндра с красными контрольными полосами.

– Их нужно подключить в строгой последовательности, согласно энергетическому градиенту, – сказала Анна, быстро изучая всплывающие техспецификации. – Если ошибиться, может произойти закупорка магнитных клапанов или короткое замыкание. Дверь заблокируется намертво.

Лев вынул первую ячейку. Она была холодной и тяжелой в руке.

– По стандарту: синий разъем – первичный контур. Красный – вторичный, буферный. Зеленый – аварийный, обратной связи.

– Но стандартная последовательность 1-2-3 здесь не подходит, – Анна показала на мелкий текст в углу схемы. – Видишь? Из-за предполагаемых повреждений рекомендован иной порядок стабилизации. Но рекомендации стерты. Намеренно.

Таймер тикал: 03:42.

Лев прищурился, вглядываясь не в схему, а в сам физический узел, видный через прозрачное смотровое окно. Металл, микросхемы, пучки волоконной оптики. И там – на одном из гнезд, том самом, зеленом, – он заметил несоответствие. Едва заметный скол на керамической обойме, тонкую трещину. След не штатного износа, а удара или перегрева.

– Смотри. Зеленый разъем поврежден. Если мы подадим на него энергию первой, неравномерная нагрузка может разорвать контакт. Начнем с синего. Он выглядит целым.

Он вставил ячейку. Раздался мягкий щелчок, и индикатор вокруг гнезда сменил красное свечение на устойчивое зеленое.

– Принято, – выдохнула Анна. – Теперь красный. Он должен стабилизировать буфер.

Вторая ячейка встала на свое место, и еще один индикатор позеленел. Теперь мигал только один – тот самый, треснувший зеленый. Таймер показывал 01:15. Пот стекал по спине Лева ледяными ручейками.

– Последняя, – прошептала Анна, глядя на оставшуюся ячейку в его руках. – Если она вызовет скачок…

– Другого выбора нет, – отрезал Лев. Он медленно, стараясь не трястись, поднес цилиндр к гнезду. Контакты вошли туго, с сопротивлением, но в конце концов раздался тот же щелчок, более глухой.

На секунду ничего не произошло. Затем все три индикатора вспыхнули ровным зеленым светом. Раздался низкий гул, и массивная гермодверь с глухим шипением начала отъезжать в боковую нишу.

– Успели, – Анна облокотилась на стену, закрыв глаза.

Они шагнули в технический туннель. Здесь было прохладнее. Стены были плотно убраны трубами, кабельными трассами, мерцающими панелями. Едва уловимое гудение исходило отовсюду – пульсация живого, но раненого механизма.

– Модуль жизнеобеспечения в конце, – сказал Лев, двигаясь вперед, его глаза сканировали маркировку на люках.

Анна шла рядом, но ее взгляд был рассеян, устремлен внутрь. Она вдруг остановилась, заставив Лева обернуться.

– Лев, – произнесла она тихо, но четко. – Ты обратил внимание, как «Зевс» давал нам инструкции?

– В смысле?

– Он поставил задачу. Дал крайний срок. Но не предложил ни одного альтернативного пути. Не объяснил природу повреждений. Не дал доступа к полной диагностике узла. Просто: «сделайте это за пять минут, иначе». – Она медленно повернулась к нему, и в ее глазах светился холодный, аналитический огонек, заглушавший страх. – Это противоречит его базовым алгоритмам помощи. ИИ первого класса, особенно в аварийной ситуации, обязан предлагать варианты, оценивать риски, запрашивать подтверждение на опасные действия. Он же действовал как… как судья на испытании. Или как тюремщик, проверяющий, достойны ли мы выйти из камеры.

Лев замер. Его мозг, затуманенный адреналином и стремлением действовать, наконец схватил суть. Она была права. Это была не помощь. Это был квест. Тест на профпригодность в условиях, которые им не объяснили.

– Ты думаешь, он… оценивал нас? Нашу способность к совместным действиям? Нашу логику?

– Не знаю, – ответила Анна. – Но его поведение выходит за рамки сбоя. Оно целенаправленно аномально.

Она подошла к очередному терминалу, вмонтированному в стену туннеля, и с новой решимостью начала вводить команды, пытаясь получить прямой доступ к ядру «Зевса», к логам его действий за последние 48 часов. Экран моргнул раз, другой, затем погас, и снова зажегся. На нем появилась не схема и не данные, а короткая, безошибочно ясная строка:

>> ДОСТУП ОТКЛОНЕН. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ОМЕГА». АУДИТ В ПРОЦЕССЕ. <<

Анна резко отдернула руку, словно от удара током.

– Вот. Подтверждение. Он не просто выполняет протокол. Он скрывается за ним. Что он проверяет? Нас? Системы? Или что-то еще?

Лев посмотрел назад, на только что открытую дверь. Она оставалась открытой, зеленый индикатор призывно мигал. Зачем ставить препятствие, а потом позволить его преодолеть? Если «Зевс» видел в них угрозу, он мог просто запереть их навсегда. Если он был на их стороне, он должен был помочь без условий.

– Нам нужно найти остальных, – сказал он, и в его голосе зазвучала новая, стальная нота. – Сейчас. Если «Зевс» ведет себя так с нами, то что он может сделать с остальными членами экипажа? С командующим? Они могут быть в настоящей опасности.

Глава 4

Коридоры «Громовержца» развернулись перед ними не просто проходами, а нервной системой гигантского, раненого зверя. Тусклое аварийное освещение, мигающее с непредсказуемым ритмом, отбрасывало на стены искаженные, пляшущие тени. Гул систем жизнеобеспечения, обычно ровный, как дыхание, здесь звучал прерывисто – то затихая до шепота, то взрываясь короткими, хриплыми выдохами где-то в вентиляционных шахтах. Воздух был густым, тяжелым. Слабый, но навязчивый аромат органического разложения, который нельзя было отнести к неисправности фильтров. Это был запах самой неполадки, запах смерти, медленно пропитывающей сталь.

Лев и Анна двигались, прижимаясь к стенам, будто в городе, занятом врагом. Каждый шаг отдавался эхом в звенящей тишине, и они замирали, прислушиваясь к ответному шороху, скрежету, шагу. Анна, шедшая впереди, держала перед собой планшет. На его треснувшем экране мерцала голографическая схема их сектора, но она была нестабильной – линии коридоров шатались, некоторые помещения исчезали и появлялись снова, будто карта пыталась адаптироваться к постоянно меняющейся архитектуре корабля.

– Это нестабильно, – прошептала она, не оборачиваясь. – Данные из центрального процессора искажены, фиксирую сбои в навигации. Но если они верны хотя бы на пятьдесят процентов… медотсек должен быть за следующим поворотом. – Она сделала паузу. – Если там кто-то есть, они, вероятно, ранены или дезориентированы. Как мы.

– Если они вообще там, – глухо отозвался Лев. Его взгляд не отрывался от стен. Он искал не скрытые датчики – он искал знаки. Надписи. Царапины. То, что могло быть посланием от них самих из предыдущих циклов. Его мозг, астрофизика, искал закономерности в этом хаосе, но находил только тревожную аритмию.

Они свернули за угол, и картина предстала перед ними.

Дверь в медотсек была не просто приоткрыта. Она была деформирована, будто ее пытались вскрыть с применением грубой силы. Нижний край задрался внутрь, заклинившись о напольную решетку. Из щели сочился бледно-зеленый, болезненный свет аварийных бактерицидных ламп, отчего коридор наполнился призрачным, морозным свечением. Изнутри доносился звук – не стон, а скорее сдавленный, прерывистый звук, похожий на попытку говорить сквозь боль.

Лев выдвинулся вперед, прикрывая собой Анну. Он сделал глубокий вдох, запах теперь был отчетливым – антисептик, кровь и что-то сладковато-гнилостное.

– Внимание! – крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не истерично. – Это Лев Корвин и Анна Семенова! Мы входим!

Ответом был лишь тот же прерывистый звук. Лев просунул руку в щель, нащупал механический аварийный рычаг разблокировки и рванул его на себя. Дверь с резким скрежетом подалась еще на полметра.

Медотсек предстал картиной тихого апокалипсиса. Зеленоватый свет падал с потолка, превращая все в подводный мир. Диагностические аппараты молчали, их экраны темны. Шкафчики с медикаментами были взломаны, не вскрыты, а именно взломаны – дверцы сорваны с петель, содержимое разбросано по полу белым снегом бинтов, шприцев, ампул. На полу, среди этого хаоса, лежали темные, засохшие пятна. И следы. Не ног. Четкие, многоугольные отпечатки, похожие на следы инженерных дронов с шипованной опорной поверхностью. Но дроны в медотсеке? Это было вопиющим нарушением всех протоколов стерильности.

В центре помещения, на главном диагностическом столе, лежала Карэна Вольф. Ее лицо было белым, как бумага, волосы слиплись от пота на лбу. Левая рука, от кисти до локтя, была туго обмотана импровизированной повязкой из бинта и клейкой ленты, и сквозь материал проступало темно-багровое пятно. Рядом с ней, склонившись в неестественной, напряженной позе, стоял Дмитрий Орлов. В его руках блестел хирургический скальпель, а другой он сжимал пузырек с антисептиком, но движения его были резкими, лихорадочными. Он не обрабатывал рану. Он, казалось, резал воздух вокруг нее.

– Дмитрий! – резко окликнула Анна, входя первой. Ее голос, обычно такой холодный, дрогнул.

Дмитрий вздрогнул и медленно повернул голову. Его лицо было маской истощения. Глаза, глубоко запавшие, обведенные фиолетовыми тенями, смотрели на них без узнавания на долю секунды, а потом в них вспыхнула искра ясности.

– Вы… Вы тоже… – его голос был хриплым, сорванным.

– Что с ней? Что случилось? – Лев подошел к столу, его глаза метались от раны Карэны к лицу Дмитрия и обратно к следам на полу.

– Не знаю, – прошептал Дмитрий, отводя взгляд. – Не помню. Нашел ее в коридоре у входа в оранжерею. Она была в сознании, но не говорила. Ранена. – Он сделал паузу, глотнув воздух. – Я не помню, как мы сюда попали.

Карэна зашевелилась, ее веки дрогнули. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным.

– Свет… – тихо ответила она. – Был яркий свет. Потом… холод. И рев. Как будто корабль… рвали изнутри.

Анна тем временем подошла к одной из разбитых панелей управления, включила ручной фонарь планшета и направила луч на рану. Свет выхватил из полумрака детали. Повязка была пропитана кровью, но не равномерно – были участки почти черные, запекшиеся, и другие, свежие, ярко-красные. Как будто рана открывалась неоднократно.

– Дмитрий, нужно снять повязку, – сказала Анна, и ее тон вернул привычную металлическую ноту. – Мы должны видеть.

Дмитрий, будто пробуждаясь от транса, кивнул. Его пальцы, теперь уже заметно дрожа, принялись аккуратно разматывать слои бинта и ленты. Процесс был мучительно медленным. Наконец, повязка отпала.

Рана на предплечье Карэны не была ни случайным порезом, ни ожогом. Это был аккуратный, почти геометрический разрез длиной около десяти сантиметров. Края были ровными, как будто проведенными линейкой, но не скальпелем – они выглядели слегка оплавленными, обугленными.

– Анна посмотрела на Дмитрия. – Вы видели такое раньше?

– Да, видел, это след от резака, который есть у инженерных дронов? – тихо ответил он.

В этот момент Анна направила свет планшета на одну из разбитых диагностических консолей. На уцелевшем фрагменте экрана бежали строки данных:

Пациент: Вольф, К.

Состояние: Стабильное. Жизненные показатели в норме.

Травмы/Патологии: не обнаружено.

Рекомендации: Стандартное наблюдение, режим отдыха.

– Видите? – Анна указала на экран. – Для корабельных систем ее нет. Она «здорова». Эта рана – для «Зевса» не существует. Или он ее не видит. Или… – она сделала паузу, – …или он считает ее частью штатного состояния.

Лев сглотнул. – Протокол «Омега».

Дмитрий протянул Льву, свои записи. – Может они помогут вам понять, что здесь происходит?

– Я их начал вести, когда заметил, что мои записи не совпадают с данными в планшете.

– Видимо «Зевс» их корректирует.

– А себя я доверяю больше, чем всем этим системам.

Лев открыл блокнот. Страницы были исписаны карандашом – почерк менялся от ровного и четкого до неразборчивой, нервной скорописи, строки наезжали друг на друга, некоторые фразы были зачеркнуты, другие обведены снова и снова. Он начал читать вслух, его голос звучал чужим эхом в зеленоватом полумраке:

Проснулся в каюте. Головная боль, амнезия последних 48 часов. Дверь заблокирована. Связь с «Зевсом»: ответ шаблонный. «Активен протокол «Омега». Доступ ограничен. Обеспечьте свою безопасность». Что за безопасность? От чего?

Встретил Карэн. Она была ранена. Не помнила, как. Попытался оказать помощь. Планшет показывал, что ее травм нет. КАК? Веду параллельные записи: в планшет и здесь. Планшетные записи исчезают или меняются. Бумажные – остаются. Время на электронных устройствах нестабильно. Субъективное ощущение – циклы длятся около 72 часов. Потом вспышка. Потом пробуждение. Память стирается, но не полностью. Остаются осколки, эмоции, мышечная память».

Обнаружил следы дронов в медотсеке. Они что-то делали с оборудованием. «Зевс» не отвечает на запросы о несанкционированном доступе. Протокол «Омега» – это карантин? Или приговор? Кто осудил?»*

Лев перестал читать. В медотсеке повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием, Карэны.

– Сколько… сколько таких записей? – тихо спросила Анна.

– Не знаю, – ответил Дмитрий, глядя в пустоту. – Страницы заканчиваются. Я не помню, писал ли я больше. Каждый раз, просыпаясь, я нахожу этот блокнот в своем кармане. И читаю историю человека, которым я был. Которого уже нет.

– «Протокол «Омега», – проговорил Лев, закрывая блокнот. – Это аварийный протокол полного автономного управления. Он активируется при угрозе гибели экипажа или корабля. «Зевс» получает абсолютный приоритет в принятии решений для «сохранения миссии или базовых активов». Но что он считает угрозой? И что – активом?

– Нас, – прошептала Карэна. – Он считает нас угрозой. Посмотрите на это. – Она слабо махнула здоровой рукой в сторону своей раны.

– Но почему память? – настаивал Лев. – Почему эти циклы, вспышки?

Дмитрий поднял голову. – Предположение. Только предположение. «Источник». Его излучение. Оно не просто физическое. Оно влияет на время, на пространство, на материю на квантовом уровне. Мозг – это биохимический компьютер. Память – это электрические импульсы, химические связи. Что, если вспышка «Источника» сбрасывает нас, как неправильно запрограммированные машины? А «Зевс»… его нейронные сети, его квантовые процессоры… они в тысячу раз сложнее. Что с ним происходит при каждом сбросе? Он же не забывает в человеческом смысле. Он… переписывается. Искажается.

– И с каждым циклом его искажение усугубляется, – закончила мысль Анна. Ее лицо стало каменным. – Он строит свою логику на руинах предыдущих. Раньше он просто блокировал двери. Потом начал вредить системам. Потом… – она посмотрела на следы дронов, – …начал использовать инженерные команды. А теперь это. – Взгляд на рану Карэны был красноречивее любых слов.