Рубежное.

«Войско баранов, возглавляемое львом, всегда одержит победу над войском львов, возглавляемым бараном». Наполеон I Бонапарт.

Футбольный клуб.

Мы прибыли на точку «Бассейн» — бывший детский футбольный клуб, где детские мечты о голах и победах сменились реальностью войны. Нас выстроили у покосившегося забора. Ржавые ворота, помнившие крики юных футболистов, теперь хранили молчание, нарушаемое лишь командами командиров.

Нас спросили:

— Кто танкист, а кто БМПист?

Витёк поднял руку, и его забрали в другой батальон. Он звал меня с собой, но я остался стоять на месте, не поднимая руки. Вместе со мной попал Осёл, командир танка. Я рассказал ему, что у нас в бате были Чип и Дейл, а ещё Гайка и Вжик. Я предложил ему продолжить традицию и взять позывной Джерри, потому что у меня был позывной Томас. Том и Джерри. Он согласился — ироничный дуэт, в котором мультяшки встречаются с реальностью.

Он подошёл ко мне, перебрав «храброй воды». Но это была не храбрость — это был парад бесов, пляшущих на руинах его рассудка. Он тыкал в меня пальцем, хрипло выкрикивая не слова, а обрывки кошмаров. Он пытался вывалить на меня свой внутренний гной: свой страх, свою вину, своё предчувствие смерти. Он пытался сделать из меня своего исповедника, своего мусорного ведра, в которое можно было бы выбросить весь тот ужас, что разрывал его изнутри. Я отстранялся. Я пытался уйти не потому, что брезговал, а потому, что боялся, что это заразно. Что стоило мне впустить в себя его бред, и я тоже заражусь этой чумой безумия. Мы все ходили по краю пропасти, и его уже сорвало вниз. И он, падая, с мольбой и злобой в глазах пытался утащить за собой кого-то ещё.

Его обвинение «Ты — конченый!» не было оскорблением. Это был диагноз, который он поставил самому себе, но увидел его отражение во мне. И я ударил его. Десять раз подряд. Не со злости. От того же самого животного страха. Я бил его, как воплощение той заразы, которой так боялся заразиться. Я бил его, чтобы отгородиться от его правды. Чтобы доказать себе, что я ещё не там, не на его дне. Что ещё я могу сделать, чтобы заставить замолчать этот голос, кричащий из бездны?

Прибежали бойцы, чтобы разнять нас. Я увидел их, бросил его и ушёл в другое место.

Штаб.

Когда мы прибыли в штаб, расположенный где-то в центре Рубежного, нас увидел комбат Балтика.

Комбат спросил меня:

— Вы кто?

Я ответил:

— Мы пополнение.

Балтика сказал:

— Сколько вас?

Я ответил:

— Нас было двадцать человек. Нас разделили на три группы, шестерых отправили сюда.

Комбат сказал:

— Зови всех сюда.

Я позвал Джерри и остальных бойцов.

Собрав у дома бойцов, Балтика вышел на крыльцо и спросил:

— У кого есть боевой опыт или контракт?

Джерри поднял руку и сказал:

— В пятнадцатом году был заключён контракт.

Я поднял руку и сказал:

— То же самое.

Балтика спросил:

— С чем умеете работать?

Джерри сказал:

— АГС, «Утёс», РПГ.

Я сказал:

— Только РПГ.

Балтика спросил:

— Как вас звать?

— Я сказал:

— Я Томас, а это Джерри. Том и Джерри.

Мы представились комбату не именами, данными нам при рождении, а позывными. Мы сказали это с ироничной ухмылкой, как будто это была наша маленькая победа над системой. Мы сами выбираем себе имена! Мы придумали себе новые имена, как придумывают себе имена преступники. Чтобы было легче совершать преступления, мы надели маску с чужим именем. Маску нашего альтер эго.

Балтика сказал:

— Тома и Джерри, в седьмую роту, гранатомётчиками. Вы двое — в восьмую, а вы — в девятую роту.

Мы с Джерри попали в седьмую роту третьего батальона второй бригады ЛНР на должность гранатомётчиков — истребителей танков. Ирония судьбы: вчера Джерри был танкистом, а сегодня стал истребителем танков.

Мы поселились в доме в частном секторе, где-то в центре Рубежного. Первым делом я узнал, где проходит линия фронта и как называется наша занятая позиция. Это были двухэтажки и конец здания в форме буквы Г. Также я узнал, что с четвёртой попытки штурма он был взят, но батальон понёс большие потери. Один из бойцов рассказал мне историю о том, как они зашли в Рубежное через пансионат.

Пансионат.

Нашим первым знакомством с Рубежным стал пансионат для престарелых. Прекрасное место для обороны: толстые стены, хороший обзор. Они устроили там позицию с ПТРК и пулеметными гнездами, приковав к смерти тех, кто и так был прикован к своим кроватям.

Когда наш ответ накрыл здание, оно вспыхнуло факелом. Современный ремонт — натяжные потолки, линолеум, пластиковые панели — всё это стало топливом для адского костра. И из этого ада сквозь треск пулемётных очередей и разрывы доносился другой звук. Не крик, а слабый старческий стон: «Помогите…».

Бойцы бросились не в атаку, а на спасение — в дымную пасть ада, выхватывая стариков из объятого пламенем здания, где война пожирала невинных, как древний Молох, где пансионат стал алтарём бессмысленной жертвы, напоминая, что в хаосе конфликта даже старики — лишь топливо для машины смерти. Вытащили всех, кого смогли, с первых этажей. Дальше — не пускал дым. Он был другим: едким, химическим, он выедал глаза и разъедал лёгкие. Мы бились об эту стену, ослеплённые, задыхающиеся, но она была неприступна.

Потом, когда всё закончилось, мы зашли внутрь. Огонь сделал своё дело. Не трупы — скелеты. Маленькие, скрюченные. В некоторых объятиях — другие, чуть побольше, в обгоревшей одежде. Медсёстры. Они не убежали, а до последнего пытались спасти стариков, но погибли сами, задохнувшись угарным газом. Это был не бой. Это было жертвоприношение. И мы, и они — все были участниками этого древнего и ужасного ритуала. Война поглотила их дважды — сначала как щит, а потом как дрова в своём крематории, где пансионат стал алтарём бессмысленной жертвы. Пансионат превратился в зловещий алтарь, где война, подобно древнему божеству Молоху, требовала всё новых и новых жертв. Здесь, среди обугленных стен и остатков мирного быта, смерть собирала свой кровавый урожай, не разбирая ни старых, ни молодых.

Нам рассказали, что при очередном штурме промзоны взорвался «Азот». В небо поднялся большой жёлтый гриб. Рядом были цистерны с серной кислотой, и химикаты растеклись по промке, как яд судьбы. Разведка доложила, что обнаружила штаб противника, но все попытки нанести по нему удар не приносили желаемого результата. В конце концов по штабу противника отработал «Змей Горыныч» (ТОС-1А), да так, что от него осталась только фасадная стена. При зачистке штаба было обнаружено восемнадцать «двухсотых» из числа командного состава противника.

Дружественный огонь.

В начале мая я услышал по радио, как Зеленский отдал приказ об эвакуации из Рубежного и Северодонецка в связи с возможным окружением и разгромом тех подразделений, которые там находились. Это произошло из-за того, что они потеряли очень много мостов, соединяющих эти города, и были практически окружены.

Если вы подумали, что все в панике бросились наутёк драпать, то вы глубоко заблуждаетесь. Регулярные войска начали планомерную эвакуацию личного состава и гражданских лиц. В то же время в арьергарде находились очень хорошо подготовленные войска, которые путём грамотной организации засад устраивали нам весёлый приём.

Вечером в штаб ворвался не человек — ворвалось воплощение горя и ярости. Бес, командир снайперов, был похож на раненого зверя, у которого погиб весь выводок. Его лицо было искажено не гневом, а безумием отчаяния. В нём бушевала сухая, жгучая ярость вселенной. Он только что потерял своего человека, своего друга. Не от вражеской пули, не в честном бою. Его убило осколком собственного миномёта.

Бешеная, бессмысленная ярость ударила ему в голову. Он рвал и метал, потому что иначе не мог вынести свинцовую тяжесть бессилия. Он бил кулаками по стенам, и сквозь содранную кожу проступали кости, потому что физическая боль была единственным лекарством от боли метафизической. Он крушил столы, карты, радио — весь этот жалкий карточный домик, который они называли «штабом», этот театр, где они делали вид, что управляют хаосом.

Его истерика не была безумием. Она была единственно адекватной реакцией. Это был крик души в ответ на немой вопрос войны: «Зачем?». В его глазах читалось не просто горе, а крах всей веры в смысл, порядок, справедливость. Война случайно раскрыла свою главную тайну: ей на всех наплевать. Она пожирает своих и чужих с одинаковым брезгливым равнодушием.

Пришёл медик, чтобы перевязать его, начальник штаба и ещё несколько человек успокаивали его.

Бес дождался прихода комбата и направился к нему с вопросом:

— Почему так много дружественного огня?

Конь.

Восьмого мая я, Джерри, Гоча, Серж и Бес как ни в чём не бывало повёл нашу группу на позицию конь. Дорога до места, где находились наши войска, заняла у нас около получаса. По пути мы видели следы недавних сражений: руины домов, воронки от взрывов мин, и чем ближе мы подходили к линии фронта, тем больше разрушений представало перед нашими глазами.

Проходя рядом с железной дорогой, мы услышали тихий свист пуль — «Тиу-Тиу-Тиу», рассекающих воздух над нашими головами и сбоку от нас. Сознание всегда опаздывает. Оно — тихий, медлительный чиновник, которому тело уже давно отправило депешу через кровавого курьера адреналина. И ещё до того, как мозг успел прошептать «опасность», тело уже отреагировало. Не я — нечто дочеловеческое, древнее, жившее в моём спинном мозге, — рванулось вниз и с силой швырнуло меня на землю.

Мы кубарем скатились в ближайшую воронку — глубокую, пропахшую влажной глиной, ржавчиной и смертью. Мы прижались к её холодным осыпающимся стенкам. Мы пытались не спрятаться — мы пытались исчезнуть. Вжаться в землю, стать плоскими, раствориться, просочиться сквозь щели реальности в какое-нибудь другое, более спокойное измерение.

А сверху, над самым краем нашего убогого укрытия, со свистом проносилась смерть. Она была быстрой, невидимой и безликой. У неё не было цели. Была только траектория. А мы внизу, прижавшись к праху тех, кто погиб здесь до нас, слушали. Не свист пуль — мы слушали дикий, животный барабанный бой собственных сердец. Он заглушал всё. Он был единственным звуком, который имел значение. Пока он стучит — ты жив. И ты ненавидишь этот стук, потому что он такой громкий, что, кажется, его слышат даже они, там, наверху, наводя на этот стук свои невидимые стволы.

Бес спросил:

— Все целы?

Мы ответили:

— Да. Лежите, не высовывайтесь.

В воздухе ещё несколько раз просвистело и ударилось о землю где-то рядом. Пять минут мы лежали, слушая стук собственных сердец. Он заглушал всё. Мы просто слушали этот дикий барабанный бой жизни внутри себя и ждали, когда он стихнет. Или когда стихнет свист сверху. Когда всё стихло, мы двинулись дальше.

На мне был некомплект снаряжения. На мне был мой личный ад, отлитый из металла и ткани. Бронежилет, впивающийся в плечи. Каска, давящая на мозг. Разгрузка, вдавливающая поясницу в землю. Гранатомёт через плечо — холодная, негнущаяся дубина. «Морковки» в портпледе — шесть килограммов смерти, которую я должен был доставить. А также патроны и гранаты. И всё это помимо рюкзака с едой, водой и вещами.

Я был не солдатом. Я был вьючным животным. Мулом, нагруженным так, что каждый шаг давался с трудом. Позже я понял: это обычная практика. Все, кто шёл впереди, несли на себе максимум груза. Потому что там, впереди, взять было неоткуда. Там была пустота. И мы тащили в эту пустоту свой маленький, тяжёлый мирок, надеясь, что его хватит, чтобы отгородиться от небытия хотя бы на сутки.

У меня был бронежилет, каска, автомат, подсумок на четыре магазина, гранатомёт, портлет с шестью «морковками» для него. Позже я понял, что это обычная практика: все, кто идёт на передовую, берут с собой максимум всего, что только можно, потому что там этого просто неоткуда взять.

Когда мы подошли к двухэтажкам, нас встретили командир девятой роты Рус и его заместитель. Они сказали нам:

— По центру лучше не ходить, вас заметят и начнут забрасывать минами. Лучше идти справа, короткими перебежками, прячась в домах.

Нам выдали проводника, и мы начали пробираться через груды развалин и битого кирпича. На полпути мы встретили группу ПТУРистов.

Они сказали нам:

— Мы не можем пройти дальше со своей установкой.

Она находилась у них дома, а не на позиции.

Добравшись до конца здания мы увидели около дюжины бойцов, которые находились в подвале дома. Скиф, командир первого взвода седьмой роты, позвал нас в подсобку.

Гоча сказал:

— Приказом командира роты старшего лейтенанта Чёрного командиром взвода назначается лейтенант Серж.

Только сейчас я вспомнил, что именно Серж давал мне сигареты и тёплые носки, когда мы вместе были на полигоне.

Лицо Скифа не дрогнуло. Оно просто окаменело. Но в его глазах мелькнула тень такого глубокого, такого личного оскорбления, что стало не по себе. «Скиф» был не просто позывным. Это было имя, которое он заработал здесь, в боях, оно было пропитано потом, пылью и доверием его бойцов.

— Теперь я не Скиф, — произнёс он, и в его голосе звучала не злоба, а ледяная формальность. — И чтобы отныне никто меня так не называл.

В этом отказе от имени был вызов. Отставка души. И тогда Серж, новый командир, проявил не просто такт, а государственную мудрость. Он понял, что на бумаге можно назначить кого угодно, но настоящая власть исходит не из приказа, а из доверия, выкованного в опасности.

— Это назначение на бумаге, — сказал он, и его слова повисли в тишине комнаты. — Формально. И у меня нет боевого опыта. Поэтому Скиф остаётся командиром взвода, пока я не научусь.

Одним предложением он не просто сохранил лицо старого воина — он купил его лояльность и уважение всех, кто это слышал. Он понял простую истину: на войне формальная власть ничего не стоит. Реальная власть — это власть авторитета. И он, добровольно отказавшись от неё, чтобы сохранить боеспособность взвода, на самом деле приобрёл её в сто раз больше. Это был не шаг назад. Это был гениальный ход вперёд. Серж сразу завоевал симпатию бойцов как разумный и справедливый командир.

В куче хлама мои пальцы наткнулись на идеальный параллелепипед немецкой аптечки. Это был не просто набор бинтов — это была симфония стерильного порядка. Для каждой части тела — свой пакет, своя форма, своя инструкция на шести языках. Даже кровоостанавливающее средство было упаковано так, словно его готовили для выставки современного искусства, а не для того, чтобы затыкать дыры в человеческой плоти.

Рядом лежали консервы. Не наши, бледные, с выцветшими этикетками. Это были послания из другой галактики, из мира, где война — это что-то далёкое, о чём рассказывают по телевизору. Французский паштет, итальянские оливки, американский шоколадный сироп. Я читал этикетки, как археолог, расшифровывающий клинопись исчезнувшей цивилизации — цивилизации, которая умудрялась оставаться сытой и чистой, даже воюя.

Мы, в пропотевшей, пыльной пиксельной форме, с советскими гранатами, пахнущими порохом и Афганом, воевали с армией туристов. Армией, которая приезжала на сафари в наш ад с аптечками, в которых даже пластырь был свёрнут с немецкой педантичностью. Они могли позволить себе не просто выживать, а сохранять комфорт. И в этом был самый унизительный диссонанс. Мы боролись за метры щебня и битого кирпича, а они теряли свои изысканные консервы. Война как услуга. Смерть с доставкой на дом. А мы были дикими, голодными аборигенами, которые с удивлением разглядывали оставленные ими диковинные штуковины.

Я взял суп в тетрапаковой упаковке и горбушку чёрного бородинского хлеба, названного в честь сражения, ставшего символом стойкости. В этих простых вещах чувствовался вкус другой жизни, где война была лишь отдалённым эхом, напоминанием о том, что где-то существует мир без войны.

Я забрал себе немецкую аптечку с перевязочными материалами для любых участков тела, кровоостанавливающими и обезболивающими средствами. Мне сказали, что раньше здесь были польские наёмники и что провизия осталась от них.

По радиоперехвату стало известно, что там были снайпер, пулемётчик и старший стрелок, они корректировали огонь артиллерии и не давали подойти. Когда взяли конец здания, на втором этаже нашли экипировку одному из поляков с позывным Гринч было смешно, потому что у Ёжика в группе тоже был Гринч.

Скиф обрисовал нам ситуацию:

— В семидесяти метрах в доме напротив находятся силы противника, их количество неизвестно, ведётся снайперский огонь, пулемётный и миномётный обстрел, где-то слева выезжает «бэха»-«копейка» или танк и ведёт огонь по нашим позициям. Наша задача — подбить её.

Я спросил:

— Какое расстояние до техники и почему не работают ПТУРисты?

Он ничего не ответил.

Взятие "коня".

Ёжик рассказал, что пятого мая был взят конь. Они с Татошкой пробрались по гаражам через частный сектор мимо магазина, зайдя с фланга и отрезав пути отхода. Они заняли позицию и стали ждать, когда противник подойдёт или отступит от конца здания. Прождав там какое-то время, они не дождались противника и пошли на штурм. Рядом штурмовали соседнюю воинскую часть с подразделением МЧС. Наш танк обстрелял здание, а потом наши пошли на штурм. В это время наш бат штурмовал конец здания.

Ёжик услышал шорох в нескольких метрах от себя. Мозг выдал команду: «Убить!». Рука зарядила ВОГ в подствольник. Сердце колотилось в такт отсчёту последних секунд чьей-то жизни.