«Мы не решаемся на многое не потому, что это трудно; это трудно именно потому, что мы не решаемся на это». Сенека Луций Анней.«Посылать людей на войну необученными – значит предавать их». Конфу́ций (Кун-Цзы)
Мы прибыли на полигон восемнадцатого апреля, опоздав на два дня к началу учений. Опоздание стало нашим первым клеймом, печатью несерьёзности. Мир, который мы знали, остался там, за воротами, а здесь нас ждал контейнер-склеп, с потолка которого, словно слёзы небес, капал конденсат. Двадцать душ, сжавшихся в комок в железном чреве контейнера, слушали плач капель – предвестников ада. Дыхание наших тел смешивалось с сыростью, создавая новый, чуждый мир, где прошлое умирало, а будущее ещё не родилось.
Утром следующего дня нас отвели в класс, где мы просидели до обеда в ожидании неизвестно чего. Вокруг царила атмосфера ошибки, как будто мы оказались здесь случайно и скоро нас отправят обратно, потому что здесь мы никому не нужны. После обеда нас перевели в вагончики в пяти километрах от того места, где нас должны были учить воевать. Дорога до занятий занимала полтора часа пешего марша. Дорожная пыль, смешанная с потом, въедалась в поры, становясь нашей второй кожей.
На следующий день нас собрали в учебном классе. Атмосфера была такая, будто это какая-то ошибка и мы случайно попали сюда – нас здесь никто не ждал. Люди, вырванные из своего привычного мира, пытались понять и встроиться в новую парадигму жизни.
К нам подошёл офицер и спросил:
– Кто хочет стать танкистом? – голос офицера прозвучал как раскат грома в безветренный день.
В ответ ему была лишь могильная тишина.
– Хорошо, а кто хочет стать БМПистом?
Тишина стала ещё гуще, ещё звонче.
– Тогда зачем вы сюда приехали? – в его голосе звучал не вопрос, а приговор.
Кто-то пробормотал горькую и простую правду: – Нас никто не спрашивал. Сказали «грузитесь» – мы и поехали. Мы даже не знали, куда нас везут.
Так за пять минут решилась судьба двадцати человек. Нас разбили на тройки: водитель, наводчик, командир. Витёк записал меня командиром БМП, а сам записался водителем.
Единственным лучом света в этом царстве абсурда был молодой водитель «Бэхи», уже хлебнувший фронтового опыта. Его форма была такой же грязной, как и наша, но на нём она выглядела как боевая броня ветерана. Он не носил званий – он носил Знание. Оно горело в его глазах неярким, спокойным огнём. Не пламенем фанатизма, а ровным светом костра, у которого можно отогреть душу.
Он не читал нам устав. Он рассказывал нам, как отличить по вою в небе «прилёт» от «улёта». Как по звуку определить, миномёт это или гаубица. Почему нельзя пить из найденной фляги – не потому, что там яд, а потому, что предыдущий хозяин мог от страха слить в неё мочу, и твой собственный организм, отравленный этим коктейлем ужаса, сломается раньше, чем яд.
Мы сидели вокруг него, как первобытные люди у костра, впитывая не информацию, а инстинкты. Он не готовил нас к войне. Он давал нам инструменты для выживания на ней. Его слова были не приказами, а заклинаниями против хаоса. И этот единственный настоящий урок, оплаченный его кровью и страхом, стоил всего остального, чему нас учили на полигоне. Он был проводником в ад, куда нас уже бросили, но в котором он уже побывал и вернулся, чтобы рассказать, где там ступеньки. Это был единственный урок, который имел смысл. Мы жадно ловили каждое его слово, прекрасно понимая, что именно от этих нюансов будет зависеть наша жизнь.
Мы прошли ускоренный курс боевой подготовки. Здесь я встретил своих старых знакомых, с которыми служил в ОРБ в две тысячи пятнадцатом году. Они провели для нас стрельбы и метание гранат. Мы познакомились с инструкторами из Словакии, которые обучали нас приёмам передвижения в парах и тройках. Мы отрабатывали выход на рубеж и стрельбу по мишеням, а также передвижение по местности и стрельбу из укрытий.
Экспресс-курс боевой подготовки был похож на скорую помощь, которая пытается воскресить мёртвого, похлопывая его по щекам. Стрельба, метание гранат… Всё это было, скомкано, мимоходом, как обязательный ритуал, от которого никто не ждёт результата.
В один из дней мы метали гранаты. Меня попросили остаться на выдаче. Мы открывали ящики с гранатами специальным ключом для вскрытия цинковых ящиков, который был внутри ящика. Он был похож на большой специфический консервный нож.
Батя удивился: – С какой такой щедрости нам выдали целую тысячу гранат?
Внутри лежали «сокровища» советского военно-промышленного комплекса – гранаты РГН и РГО с запалами восьмидесятых годов. Пластик от времени рассыпался в руках, как песок.
Система запала состояла из двух запалов и одного самоликвидатора. Если по каким-то причинам первый запал не срабатывал, на случай непредвиденных обстоятельств был предусмотрен дублирующий. Но если не срабатывал и второй запал, на этот случай был самоликвидатор. Даже с такой системой срабатывала треть или даже четверть всех гранат. Теперь нам стало понятно, почему нам так легко и в таком количестве досталось ценное военное имущество.
В один из дней я попал в наряд по кухне. Я делал всё как положено и даже больше, но повара решили, что я буду делать всё за них, но не тут-то было.
Видя несправедливость и то, как другие прогуливают работу, я сказал:
– Я не буду делать чужую работу и вообще уже перевыполнил норму в полтора, а то и в два раза.
На что мне сказали:
– Вон с кухни, мы всё расскажем твоему командиру.
Но дело в том, что командир привёз нас и сразу уехал обратно, и мы были предоставлены сами себе. Так что я ушёл с кухни, поругавшись и ничего не опасаясь. Да и чего бояться солдату, идущему на смерть?
Я ушёл с кухни, выиграв свою первую и единственную битву на полигоне.
Одному бойцу там очень понравилось, и он даже хотел перевестись туда и служить до конца войны.
Наладив контакты, бойцы начали возить продукты и выпивку. Вскоре у нас появились соседи – курсанты пятого курса военного училища, которые досрочно выпустились. В один из дней наводчика забрали на дежурство в столовую. Я решил пойти вместо него на стрельбище, но меня не пустили. Сказали, что стреляют только наводчики.
Я опять возмутился:
– Зачем я вообще сюда пришёл и что я делаю на этом полигоне?
В чём заключались учения для командиров БМП, я так и не понял. Да и как можно подготовить бойца с нуля за две недели, для меня осталось загадкой.
Жили мы в вагончике, в котором стояли двухъярусные деревянные нары, сколоченные из обычных досок. У входа стояла буржуйка. Одного человека мы оставляли охранять имущество в вагончике, чтобы он колол дрова и наводил порядок.
У нас был один кадр из психушки, который украл у соседей кроссовки. У него спросили:
– Где ты взял эти кроссовки?
Бабка ответил:
– Мне мама прислала в посылке.
Бойцы, которые давно служили с ним, пояснили, что мать ему никакой посылки не отправляла. И что он постоянно роется в чужих вещах. Бабка постоянно «исполняла»: то дверь в вагончик ночью откроет, то печку потушит. На гражданке он каждые полгода ложился в психушку. В конце концов его отлупили и заперли в контейнере, о чём потом пожалели, потому что он там всё обоссал.
За эти «косяки» Витёк забрал у него все деньги, которые у него были. Оказалось, что около двадцати тысяч рублей. Часть денег он отдал владельцу кроссовок, а остальные потратил на угощение для всех бойцов. Купил еды и выпивки.
Кто-то сказал:
– Это несправедливо – забирать у него все деньги.
На что Витёк ответил:
– А справедливо ли воровать чужие кроссовки? Или, может быть, справедливо, когда в военкомате загребают тех, кто не смог убежать или отмазаться, полагая, что с их болячками их не тронут? Вот скажи мне, как воевать с такими бойцами: с эпилепсией, дуркой, подагрой, сифилисом, наркоманами в ломке и тому подобными? Только у нас из двадцати человек четверых должны были списать по болезни.
Мы ещё шутили:
– Здоровые смогли убежать, а больных забрали. Вот и весь призыв.
Его слова повисли в воздухе. Мы были не армией. Мы были сборищем тех, кого не жалко. Калек, неудачников, безумцев и идеалистов, которые скоро окажутся на фронте.
Нам приходилось пилить и колоть дрова, ходить в наряды вместо того, чтобы заниматься боевой подготовкой. Это было в порядке вещей, но однажды я увидел, как один из бойцов, прибывших с нами на обучение, стоял на четвереньках и тщательно, с усердием, достойным лучшего применения, красил бордюрный камень. На полигоне. В двух шагах от учебных окопов, где нас учили воевать.
Я застыл, наблюдая за этим сюрреалистичным действом. На полигоне, в двух шагах от учебных окопов, где нас учили воевать, солдат на четвереньках выводил ослепительно-белую полосу. Это был памятник не нашей победе, а нашей системе. Памятник тому, что война не отменяет бюрократию – она лишь придаёт ей самые чудовищные, сюрреалистичные формы. Где-то в тылу жил человек, для которого отчёт о побеленных бордюрах был важнее отчёта о боевой подготовке. Он был абсолютно чист на фоне грязи, хаоса и подготовки к смерти.
– Зачем? – спросил я, уже зная, что ответ сведёт меня с ума.
– Проверка, – буркнул он, не отрываясь от работы. – Скоро приедут.
Где-то там, в тылу, жил человек, для которого побеленные бордюры на полигоне были важнее умения бойцов стрелять. Существовала система, в которой отчетность была важнее эффективности. Этот побеленный бордюр был таким же памятником нашей действительности, как и сгоревшие танки. Он был символом. Символом того, что война не отменила бюрократию. Она лишь придала ей еще более чудовищные, сюрреалистичные формы.
Первое мая ознаменовалось концертом на плацу – театром абсурда в чистом виде. Два часа мы простояли на плацу, слушая песни, которые казались насмешкой над реальностью. Это был не просто концерт – это было воплощение всего того безумия, которое называлось подготовкой к войне. Нам хотели поднять боевой дух патриотическими песнями, а вышло многочасовое стояние на плацу. Как будто нам мало боевой подготовки, так ещё и строевую решили провести, как будто мы на парад собирались.
Третьего мая мы вернулись с полигона в часть. Пришёл полковник, посмотрел на нас и что-то спросил. Первым делом я пошёл мыться в душ, потому что не мылся уже три недели. Во дворе казармы висел портрет Сталина с надписью: «Кадры решают всё!» Куда сдать гражданскую одежду, в которой я приехал, я так и не нашёл. Я положил их в шкаф в комнате, наивно полагая, что, возможно, когда-нибудь за ними вернусь. Те бойцы, что были в РАВ-команде, вернулись к своему прежнему делу. Им совсем не хотелось быть танкистами, остальных вскоре отправили в Рубежное.
Четвёртого мая мы ехали на фронт в утробе старого «Урала», который трясло на ухабах, как ореховую скорлупку. Ехали мы очень долго – часа три или четыре. Постоянно куда-то заезжали и стояли там по полчаса. Дорога до Рубежного проходила по грунтовым дорогам, а иногда и по пересечённой местности. Через несколько часов езды мы так испачкались, что глаза слипались. Пыль стояла густым туманом. Мне вспомнилась песня: «Эх, дороги, пыль да туман». И чтобы не сойти с ума от гула мотора, от пыли, забивающей глаза, от страха, от которого сосало под ложечкой, мы совершали наш магический ритуал. По кругу, из рук в руки, передавалась тёплая, противная водка, которая не пьянила, а лишь притупляла сознание, как удар обухом по голове. Мы пили её не для храбрости – для забвения. Чтобы на пару часов забыть об этой пыли и просто не думать… Трясущийся «Урал» был нашим ковчегом, уносившим нас от берегов здравого смысла в открытое море безумия. А водка была нашим топливом. Она была похожа на жидкий анестетик для души, которая уже начала болеть от того, чего ещё не увидела.
На подъезде к Рубежному мы остановились в квартале пятиэтажек, и мне бросился в глаза трофейный «Козак». Подойдя к бойцам, мы спросили:
– Где вы взяли такую машину?
Водитель ответил:
– Мы нашли её лежащей на боку в кювете.
Мы дивились и рассматривали этот экспонат, как на экскурсии.
О проекте
О подписке
Другие проекты