Массивный хомидим расположился рядом, впрямь знаковый ансамбль беспощадности. Ноль-девять-шесть – он главный, навстречу тяжело ступал: "Где был вчера?" – слетел монументальности налёт.

"Да блин… приспичило, пошёл покакать к штольне, оступился, свалился, долго вылезал", – серьёзное сказание.

"Куда свалился?.. Ты у меня до следующей шкуры будешь срать дальше Тропсигала, из говна не вылезая, – по росту свысока, авторитету должностному, сверлил в упор.

Вошёл кулак под дых, тараном, и Дима просто отлетел матрасом, на разность категорий весовых. Дыханье спёрло, но поднялся, насилу мысли закрывая, обидчику влепить, хоть чем-нибудь.

"Сквозуй до уритопа, чтобы тот сверкал, и видел я твоё же отраженье в нём. Бегом! – Понизил тон, вытягивая губы: – Выблёвок симидимский… тьфу".

Отхожее местечко; окошко приоткрыто – не спасало: при перемене ветра навевался в кафоку "парфюм", неповторимый. Куда ж без этого, тем более аншлаг на ежедневье: утро, вечер.

Дима морщился на псевдоунитазы: "Дольче Габбана… – и неуклюже ворзопая присохшие испражнения люмой – пористой прямоугольной насадкой на арматуре, брезгливо смахивал в отверстия: – Козлина", – после воспитательной беседы ощутимо ныла плоть: по телу "грузовик промчался".

После восьми притащился на работу. Анорики на передышке восседали на камнях. Сладков и Пухов в их числе: осваивали вентиляцию, светильники, дренаж.

"Ну, как там?" – первым делом Чук.

"Нормуль… – махнул, не глядя на Монабитэр. – Хвалили, отпустили. А не там… – загадочно кивая на заброшенный забой, – такая хрень…" – поведал про вчерашние блуждания.

"Наличие наскальной славянской письменности при гуманоидном интернационале разных эпох – вопрос конечно интересный. И где её автор?" – Сладков поглаживал затылок.

"Особо строптивых отправляют в богедельню, – но видя немой вопрос на сморщенном Димином лбу, Пухов добавил: – В бокс генетических деяний для разработки новых существ, типа на пожизненное".

"Вот "далматинцу" это не грозит, – Чук на черноватые пятна на лице у ноль-шесть-ноль, – невдалеке с булыжником передвигался еле. – Ходячая кончина с двадцаткой на размен".

"Да-а… Двадцать жизней – целая вечность", – с прострацией в глазах Сладков.

"Отпуск в санаторий обеспечен", – побалтывал стопой Пухов.

"На хрена?" – вникал Дима.

"Амда – копт-христианин, из двенадцатого. В Эфиопии не сошлись мнениями с мусульманами – зарезали. Теперь не лезет никуда, в общем, послушник. Дадут на орбите поболтаться без пресса чутка, типа рай, и к дому обратно", – подкидывал камушек Сладков.

"Это называется… слово такое… вождям вместо аспикара нахлобучивают…" – Чук трёс рукой, память застоявшуюся расшевеливал.

Дима внимательно разглядывал доходягу: "Переинкарнация".

"Во. Оно самое. Ходит, зудит, что он раб божий".

"Мы все здесь такие – рабы", – Дима опустил голову.

"Вот блин, на Земле всю жизнь пялились в небо. И такая удача – проинспектировать космическое пространство…" – Сладков кинул камушек в какую-то выбранную цель.

"Раз! И теперь нас пялят, инспекторы", – Дима хлопнул тыльной стороной правой руки о левую ладонь в злом сарказме глаз.

На просматриваемой местности, невдалеке, пылил фургон, до боли знакомый. И за версту для бывалых вызывал встревоженность, но хорохорились. Почти бесшумно подкатил: весь-то транспорт на электротяге. Минуту ожидал. Вышли два ювакура, бессменные ноль-семь-два и ноль-восемь-пять, с прохладцей потягивались.

"Пятновыводители пожаловали", – перебирал два камушка в ладони Пухов.

Амда оставил в покое булыжник, ещё больше "одалматинился" – испуг неподдельный. Знатоки своего дела под локти довели доходягу до фургона, игнорируя окружающих – работа такая.

"Бим, Бом бим-бом, бим-бом, бим-бом", – тряс виртуальный колокольчик Чук – намёком ритуал: чьё-то время пришло?

"Вот два брата от рассвета до заката – Бим и Бом, синасико, трайпон", – подсочинил Сладков.

"А-я-яй. Под белы рученьки меня вели, – хреновая попытка пения у Димы. – На воронке рекламы не хватает".

Сладков очерчивал воображаемые полосы: "Оказываем помощь на дому – Рожденье Смерть Ремонт телесный".

"Да-а. Старость надо уважать", – Пухов.

Захлопнулись двери; транспорт тронулся издавая лёгкое подвывание вблизи, временами скрипы корпуса, а громче потрескивание каменной мелюзги под колёсами.

"…Хотите анекдот? Собрались два интеллигента и раздолбай. Последний говорит, спорим на пузырь…"

"Бездельники, на мандуци!" – окрик надзиральца шахты ноль-шесть-семь, прервал начало Диминого празднословия.

Но и продолжения не было: чего-то юмор не пошёл. Зато очертания следующего фургона, маячившего меж камней, разрядили атмосферу. Шебуршание, хруст подъезжавших колёс сменились на приветствия.

Бессменный садисер – раздатчик пищи, поласковей Садик, и водитель – в одном лице, из кузова, не очень напрягаясь, нёс оквадраченную ёмкость, литров на пятьдесят. Поставил у большого валуна, одёрнул занавес: подвешенный брезент, в выдолбленной нише. Навес и постамент очистил и водрузил ношу.

Первым подошёл надзиралец, и тихо: "Привёз?"

"Ща капумы поменяю", – понёс пустышки к машине. Вернулся со второй полной. Забрал грязные леупоки – взамен чистые.

"Свежак?" – выбрал из десятка, подставил к отверстию, на кнопку-клапан, – заструилась она самая, прозрачная голубоватая.

"Из священных глубин, владений Красного Дракона. – Пока хомидим делал глотки, с лукавым прищуром: – Хреново выглядишь".

"Тело близилось к закату", – без смущения, – малая бугристость кожи – возраст.

Садик незаметно сунул что-то в руку пьющего: "Чао, хавать будешь?"

"Насыпай", – Бао Чао, бывший симидим две шкуры назад, принимал шутки от некоторых, не скурвился, но по должности держал дистанцию, руководствуясь мудростями прошлой китайской жизни.

Садик на пабуджере принёс пукупру, два куска домепана и пять кубиков зокрефы, с пол пальца каждый – чуток прессованный, копчённый фарш цвета беж с пористыми прожилками, мясо для избранных. Чао забрал и удалился за камни, в одиночестве уплетать угощение.

Подтягивались полулениво симидимы.

"Светило выруби", – Чук забывчивому Диме.

Тот с кивком: "Угу, – погасил оснастку, поправив недоподтянутый ремень амуниции, с аппетитом: – Ща", – присоединился к "пикнику".

Сегодня ветер баловался не очень – не пришлось трапезничать в духоте чеферота. И стар, и млад облюбовали камни, долой аспикары, с молчанкой и болтливостью. А набив животы, стекались к поилке, скидывая использованные пукупры в специальный капамет.

"Эй, Мюнхаузен, ковыляй сюда", – Чук в толпу.

"На каком основании лютукрепусного отрока посмели обозвать?" – Дима по-сладковски, на подтверждении догадки известных ассоциаций прекрасного далёка.

"Пушечным ядром разорвало… в шестнадцатом", – откликнулся Сладков.

"В натуре немец", – Пухов.

"Гитлер капут", – Дима подошедшему ноль-семь-восемь.

"Сей персонаж ему неизвестен", – подначивало Сладкова в силу оставшихся знаний регулировать исторические нестыковки.

"Всё равно… пусть знает наших, – отпил ардипки. – По такому поводу покрепче бы чего-нибудь".

После недолгих заговорщических переглядок Мюнхаузен исчез ненадолго; Чук увёл компанию подальше, из-за валуна следил за посторонними…

"Лекарство от печали", – гонец достал из-за пазухи кукалиг – металлический приплюснутый сосуд – ну конечно фляжка!, но для химии. Наружу из кармана леупок, обдул, с напёрсток разливал содержимое.

Первым Дима осторожно посмотрел на зеленовато-бурый раствор и солидностью конферансье: "Ну, скрасим, так сказать, наше беспросветное бытие. За лося, – влил в себя и сразу поперхнулся, кашляя, с глазами на выкат: – Звери. – И пока по кругу расходилось принесённое: – Чё за отрава?"

"Аналог сукебри", – констатировал Пухов.

"Тово… не ослепнем?"

"Только оглохнем… от шибанутых… – Чуку глоток вошёл с икотой, – вопросов".

"И не расслабляйся: производство, хранение, приобретение, сбыт, употребление, – загибал пальцы Пухов, – карается… карается УКа… статью не помню. Короче, под хомидимские молотки".

"Опытный?"

"При сухом законе водярой барыжил. На одну степуху не покайфуешь".

"Да я им ручонки ссаные пообломаю, – Димина голова поплыла. – Хомики козлы! Своё очко будете драть!" – пошатываясь, ораторствовал.

"Ясно, не алкаш".

Друзья успокаивать: "Хорош, десики кругом, запалишься. Давай к рабочему месту".

Сегодня Дима, положено экипированный, трудился у эксопета, в должности подсобника оператора, который восседал в объятиях мощного трубного каркаса с толстой бронёй над головой, привычно управляя механизмами. Громадина на гусеницах, грохоча в иллюминации фар, настойчиво вгрызалась в камень. Двум февамам удавалось едва разъехаться и развернуться. По очереди, пристраиваясь к транспортёру, вывозили измельчённую породу. Амакиверы рулили с важностью наездника крутой кобылы. Дима подчищал, закидывал упавшее на движущую ленту, поправлял разматывающийся, из без того изношенный, шланг на барабане агрегата, подсоединённый к гибкому трубопроводу вдоль стены у пола, подающий жидкость для орошения резцов, буравчиков, смягчения породы.

Подняв очередной камень, с отчаявшимся тоном: "Задолбало всё это!" – метнул в барабан. Ответно, из образовавшейся трещины, струя ударила в лицо кофемолочнолипковатым, однотонно окрашивая метателя.

Проходческая машина остановилась и раздались крики: "Гаси быстрей! – оператор ноль-семь-ноль вылез, осматривая место происшествия с досадным: – Старьё менять надо".

Дима, моментом трезвея, побежал к выходу. Недалеко, на открытом пространстве стояли рефидромеги – цистерны, на подпорках. Он перекрыл вентиль и выдохнул, являя собой представителя расы с иным цветом кожи.

Кажется всё в округе остановилось, – рядом симидимы почтили минутой молчания, затем улыбки, кто-то ржал с призвуками ослиного: "И-а", – почти под аплодисменты.

Подскочил к соседнему резервуару под обильный душ из шланга технической ардипкой, служившей прибивать в ливаоре пыль. Пощипывало тело: химический ожог. Снял аспикар с окутутами, херифы, – глаза, пол черепа и кисти рук не пострадали.

До конца дня делал трезвый вид для глазеющих и под остатки местного алкоголя отошёл ко сну, – сомкнув глаза, расслабляясь… попытался попасть на какой-то объект – анимаучи шуганули.

Проснулся с бесконтрольным выкриком: "Сука, круглые сутки дежурят чоповцы. Засада!" – и отключился.

Глава 5

За девять перевалило. Из жерла ливаора, вслед за февамой, в развалку растекались запылённые трудяги, уступая дорогу въезжающей машине для нанесения закрепляющего раствора на потолок и стены.

"Во! И садисер припёрся".

"Кто?"– тормознуто Дима: после вчерашнего настроение не ах.

"Усиленное питание скота. Надо личико почистить", – Пухов отошёл к импровизированному умывальнику, крану на рефидромеге.

На выдачу выстраивалась очередь: "Садик, какая нынче отрава?"

"Сбалансированное питание для малышей-плохишей", – парировал изображающий земного бармена, небрежно орудуя шлангом над обеденной посудой.

"Не любишь ты свою расу". – "Это не баба". – "А ты ещё помнишь, что такое женщина?!" – "От них одни беды". – "И обеды".

Дима воротил нос: "Это – не садисер, это – садист. Такой дряни, наверно, даже в тюрьме не дают. Ё, не могу привыкнуть".

"Земля… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!" – задумчивый Сладков молитвенно перед наполненной пукупрой.

"Ага. Витамином дабл ю тридцать восемь от поноса и золотухи", – глотающий Пухов.

Дима, скинув грязную посуду, подошёл сзади к Садику: "Сколько лошадей под капотом?"

"Чё?" – возмущённо.

"Мощность какая?" – взглядом профи.

"С Тропсигала башкой упал? Камантивра – зверь, – уязвлёно гладя ладонью кузов. – Мини-реактор".

Дима почесал нос, якобы виноват: унизил транспортное средство, и продолжил, глядя на бак в полсотни литров: – "Девяносто пятый льёшь?"

"Охлаждёнка".

Рукой дотронулся: "Ай! – обдувая пальцы. – Давно рулишь?"

"Вторую шкуру, – подозрительно на горячий возвратно-поступательный резервуар от радиаторов и собеседника-мазохиста.

"Интересная работка".

"Лучше, чем с хомиками на хвосте", – уже с бравадой, головой на надзиральца.

"Вакансии есть?" – "Чё?" – "Места свободные". – "А… так просто не попасть – заслужить надо". – "Как?" – "Чем сгодишься – тем и родишься. Понравишься Дугласу – возможно…" – "Это вряд ли". – "Всё. Э, голодающие!.. Пукупры вертайте в зад!"

Цистерновая камантивра припылила. То с чем пожаловала, – подтёками, хроническими, на боках, причалила месозена к месозене – приваренными лестницами, руку протяни. Амакивер ноль-восемь-шесть – без верхней половины защитного костюма: приспущена, подвязана на поясе, – и собственная "тигрово-леопардовая шкура" напоказ. В херифах вскарабкался на ливаорную ёмкость и настежь люк. Прыжочком перелез на камантивровую. Отстёгнутую от фиксатора, торчащую трубу, "Г" с носиком, поворотил к отверстию. Переливал привоз, – успокоительная мутотень для дремлющих: анорики на час гнездились: песочек – тело, песочек – тело, меж камней, юджопеоры скомканы под головами.

Садик отъехал привычным маршрутом, петляя меж скалами, на плоскогорья, песчаники. Спокойно посматривал на вечно бегущее, почти всегда плотное, серо-желтоватое месиво облаков, пока не шмыгнул носом, – на пяток километров, разносимый ветром круглосуточный вонючий букет, примерно хвои, кондитерки, по земной ассоциации, напоминал о приближении к Паредеке. Из-за холма нарисовался тевихор – промышленный мини-городок – комплексы строений, без намёка на территориальное движение, лишь дымили местами разнокалиберные трубы. По периметру шли обтекаемые конструкции. В разветвлении к разным частям промзоны фургон направился к модульному зданию из четырёх закрытых ворот. На фасаде скромно красовались синдуки, без перевода, по запаху, означавшие приёмную пищеблока, – к последним подкатил. С полминуты передышки, ворота, пропитанные вековой вонищей, отъехали. Заразличались ароматы в колдовстве местной кухни над рецептурой. Припарковавшись в просторном диапифере, раскрыл боковую дверь кузова. Подъехавший на онуконвере симидим выудил бочку и отвёз к двоим товарищам, перетаскивающим на промывку и капаметы с пищевой утварью. У дальней стены, по паре, куковали в простое платформы-прицепы и похожие фургоны.

Из-за них появился хомидим ноль-семь-один, местный надзиралец: "В Фианирид за сырьём".

Садик послушным кивком развернулся спиной и поменялся в настроении… не выдавая радости, на камантивре выскользнул в заданный тевихор. В пути, с небольшой возвышенности, открылись взору дугообразные марши прозрачных крыш со специфичным освещением земных полосок утреннего солнца, синевы чистого неба, оттенков спектра, яркости. Пашня под стеклом на равнине квадратных километров – сказочное царство в извечной планетной мгле. Меж строениями, издалека, будто в борозде редкими жуками, ползали робоплатформы. Стражником цветастого хозяйства выступал высокий крепкий забор, убегающий волнистыми линиями вдоль, где в малой отражательной способности перепадало красок и ему. Угол периметра, аккуратно сведённый под небольшой радиус, в итоге выдавал квадратно-скруглённое, вытянутое "О", а в стойке – стройное "Л". Садик ехал вдоль стены – сплошной двусторонний обтекатель на барханчиках, в заигрывании ветра и пыли. Повернул к возвышающейся покатой крыше, прямо на забор, хотя дорога уходила дальше. Остановился, протрубив сигналом в стиле "трам-папарам". Часть ограждения начала задираться козырьком и камантивра вкатилась не в город-сад, а в закрытый диапифер. Из квадратного жерла стены, с транспортёра, выплёвывались фасованные тюки на симидима, складировавшего на поддон. На другого, в отдалении, подобной технологией капумы с жидкостным сырьём. Напротив ритмичной суеты стоял транспорт посерьёзней: поболе фургон и прицеп набивались онуконверами складской продукцией. Не сведущему в местной писанине на маркировке, по упаковке определялся тип товара: сыпучий и не очень. Садик, бросив железного коня под погрузку, исчез среди штабелей. В углу вокруг позыркал, вынул из-за пазухи хомидимскую оснастку, ошейник с обломанным креплением. Одной рукой приноровил, другой мягко пробарабанил пальцами по стенке. Ответно высунулся свёрток – спрятал.

Прислонился к отверстию и вполголоса: "Как ты там? – и на отзывное женское "Потихоньку, помаленьку, а ты?": Кажется скучаю". – "Кажется или?.." – "Точно. Честное симидимское". – "И я" – "Спасибо, – рукой обнимая пазуху с подарком. – Хоть на миг забыться".

За послышавшимся мужским "Садик, ты где?" потеряшка, с "Целую, линяю", подальше от "переговорной" юркнул и вышел к погрузочной: "Чёго стряслось?.."

Отправился с заказом, – остался позади Фианирид. Дороги-то, примерно на две трети, терпимо-ровные – местами узковатые, – пришлось обочину "понюхать", пропуская громоздкого собрата. Автопоезд, из серии "На складе", дребезжа, кометой, горбоносой, проплывал, заваливая хвост пылищи.

Амакивер, без спальни дальнобой, рукою: с уважением коллеге, – торжественно звучала по планете взаимная симфония "Фа-фа".

А ветер на Садика, в бок – со встречки дробью рикошет, по кузову вся каменная мелочь. Мотнул тот головою, сожалея: не перестроился, – и дальше полетел. Спустя минуток десять, содрогнувшись пару раз, фургон недолго прокатился и застыл. В испуг глазищи поскакали по чём где можно и нельзя. Потыкав кнопки, вылез под капот, руками шурудить, – обжегшись, послюнявил испачканные кисти. Обход вокруг, заглядывал под низ: царапанный поддон – спасенье от камней, и гофра – от песка защита… прощупывал узлы на подозрении.

"Ну что же ты, родной… твоя болячка… не молчи", – по-братски на фургон, в заботе облицовку протирая.

Присел на придорожный камень сосредоточено минут на пять, сморкаясь, утираясь, оставляя, усы рисованы в "красу".

Привстал, в руках марая тряпку… ткнул старт – завёлся – чудеса – ожили индикаторы, мигая. Чтоб не спугнуть удачу, не дыша, прикрыл капот. Так тронулся, смелея, обороты набирал.

В Паредеку вернулся, ожидая у ворот.

Через пролёт, крадучись тяжело, выруливал поосновательнее прежних транспорт: прицепа – два и спальник – дальнобой с обвесом, но не хром: приспособления, запчасти для дороги долгой. Заглядываясь на него, Садик преодолел положенный заезд и снова под капот.

Ноль-семь-один: "Чего копаешься, чумазик… мандуци вывозить пора?!"

"Твоих слов "ласковых" железный конь не понимает… пожалуйста, Дит, не гони".

"Ну ладно уж, чинись… но поскорей… ишь, конский металлург нашёлся".

Приёмный диапифер опустел, ремонтнику на вдумчивый покой. И часа не прошло, отправился с прицепом…

Вот контуры Монабитэра и обитателей глаза, встречали жаждуще, – шутя всерьёз: "Спаситель от голодной смерти появился".

Он без затей до нужной точки долетел, через в служебный вход врулил машину – сквозной предбанник с воротами, откинутыми козырьком.

Рука набита – шустро кинул шланги на тромедек – с дозаторами, аппарат. Туда-сюда, лишь оставалось преобразить, в колпак и фартук, внешность – служитель продуктовой сферы, но…

Над выходом прямоугольный металлопласт высвечивал семнадцать сорок две – просрочено начало ужина: для первой кафоки в семнадцать.

Выстукивали ремперки в пукупрах активно громкую "морзянку".

Носы просовывали второкафокники: "Скоро вы там?" – "Не нажрутся".

Вторгались некоторые, не дожидаясь последнего из первой.

На каждое жилище выпало минут по двадцать, вместо тридцати, плюс ноль-семь-семь, дежурный страдиар, лез под руку, для хомидимов подбирая порции, – Садик вспотел – присел. Слипались веки на опорожнённую посуду последних едоков.

Зевнувший Дима потянулся за ямасепом: так разморило, и не откинуться: на эпиказе нет же спинки, – повертевшись: "Э, ботаник, чего не приволочь куст из Фианирида?"

У стен, инверсно входа, цветенье разномастно – ручной работы каменные чаши лишайник-плесень стлавши покрывал.

Их Пухов орошал ардипкой: "Ага. Попробуй проберись – запретка. Да и совсем не климат".