Глава 1. Первая трещина

Лев Гордеев был человеком-скалой. Это знали все в отделе безопасности банка «Прим». Бывший военный, чьи движения были экономны, а глаза спокойны и всевидящи. Его жизнь была отлаженным механизмом: подъем в пять тридцать, холодный душ, идеально отглаженная рубашка, работа, где он был оплотом невозмутимости, вечер с семьёй, сон. Контроль. Порядок. Это были его стены и его щит.

Четверг. Обеденный перерыв в столовой. Лев неторопливо доедал гречку с куриной грудкой.

– Смотри не проспи с таким сытным обедом, – подколол молодой коллега, Игорь, размахивая бутербродом.

– Я не сплю на работе, – спокойно парировал Лев, но его правая рука непроизвольно потёрла тыльную сторону левой ладони. Кожа чуть зудела, будто от комариного укуса или лёгкой царапины.

– Чего у тебя? – приметил Игорь.

– Аллергия, наверное. Или где-то поцарапался. Мелочь, – Лев отдёрнул руку и сделал глоток воды. Зуд стих, оставив лишь призрачное воспоминание.

Пятница вечер. Дома, под струями горячего душа после очень напряжённого рабочего дня, Лев снова почувствовал это. Не зуд, а скорее морозный ожог изнутри. Он вытерся, вышел взглянув в запотевшее зеркало и присмотрелся. На тыльной стороне левой ладони было лёгкое покраснение, едва заметное, будто он действительно расчесал кожу. «Нервы, – отрезал он сам себе. – Отчёт по инциденту с попыткой фишинга допоздна делал. Надо отвлечься».

Суббота. Пробежка в парке. Ритмичный стук сердца, свист лёгких, привычная усталость в мышцах. Но сквозь эту физическую ясность, как назойливая мушка, пробивалось ощущение в руке. Холодное пятно. Не на коже, а под ней. Лев сбавил темп, разжал кулак. Ничего. Только бледная, обычная кожа.

Вечером того же дня. Встреча со старыми сослуживцами в баре. Шум, смех, воспоминания. Лев смеялся реже других, но его присутствие было весомым, каменным. И снова, в самый разгар тоста, ледяной укол в том же зудящем месте, заставивший его чуть дрогнуть, и капли пива упали на руку. Он смотрел на них, это были застывшие янтарные шарики на бледной коже, и вдруг с абсолютной, пугающей ясностью понял, что что-то не так. Не с рукой. С миром. Звук вокруг стал на долю секунды приглушенным, будто его голова ушла под воду.

– Лев, ты как? – спросил друг, Сашка.

– Да нормально. Голова немного… Переутомился, пойду. – Лев встал, движения были по-прежнему уверенными, но внутри что-то сжималось в ледяной ком. Он ушёл под добродушные подначки, но спиной чувствовал, как на него смотрят. Или ему только казалось?

Воскресенье. Жена Лена с сыном уехали к тёще. Квартира погрузилась в тишину, но это была не благословенная тишина отдыха. Это была наблюдающая тишина. Лев включил телевизор, новости. Говорили о вспышке странного гриппа, об учёном, найденном в состоянии эмоциональной опустошённости, о необъяснимых случаях молчаливого ступора. Фраза «синдром пустого человека» резанула слух. Он выключил звук.

Взгляд снова упёрся в руку. Покраснение не прошло. Более того, он, не замечая того, расчесал раздражение во сне. Несколько тонких, чуть воспалённых царапин. «Аллергия, – повторил мужчина, но голос в голове звучал уже без прежней уверенности. – Или нейродермит. На почве стресса». Он принял таблетку, поужинал в одиночестве, слушая, как тикают часы на кухне. Их тиканье было слишком громким. Слишком… будто отмеряющим что-то.

Перед сном он долго стоял в ванной, вглядываясь в отражение в зеркале. Своё лицо, изрезанное морщинами опыта, казалось ему чужим. А в глубине собственных глаз, в темных зрачках, ему на мгновение показалось не отражение лампы, а нечто иное. Крошечную, мерцающую точку холодного света, похожую на далёкую звезду в безвоздушном пространстве. Он резко моргнул. Иллюзия исчезла. Он лёг спать, повернувшись на правый бок, накрыв левую руку одеялом, как будто пытаясь согреть что-то внутри неё, что не поддавалось объяснению.

Его внутренний барометр, калиброванный годами опасной службы, зашкаливал. Не было видимой угрозы, не было врага, не было логики. Было только тихое, неумолимое ощущение, что фундамент его мира, сложенный из контроля и порядка, дал невидимую трещину. И из этой трещины медленно, неотвратимо сочился ледяной ветер из ниоткуда.

Лев Гордеев проснулся от странной тишины. Было странное присутствие густого, тяжёлого, как свинец, заливающего спальню давления. Казалось он лежит на морском дне, в самой глубокой точке марианской впадины, где ледяная тишина глубин давит всей толщей мирового океана. Он открыл глаза в абсолютной темноте, ещё не разделяя сон и явь, но уже зная, что что-то не так. Не так с воздухом, который стал вязким. Не так с пространством, будто сжавшимся на сантиметр со всех сторон. Его внутренние часы, безупречно работавшие годами, хрипнули и выдали: ровно пять утра. Но пробуждение было неестественным, его что-то вытолкнуло из сна. Как будто отдёрнули занавес.

Он лежал, не дыша, слушая стук собственного сердца. Слишком громкий. Слишком… медленный. Так-таку-так-тук. Ровный, как метроном на краю пропасти. Рядом, безмятежным сном, который сейчас казался подозрительным и почти театральным, спала жена Елена. Её профиль в синеве окна был слишком уж совершенным, как у неживого изваяния.

Лев поднялся с кровати, и пол под босыми ногами оказался ледяным, не прохладным, а пронизывающе холодным, будто этажом ниже зияла бездна вечной мерзлоты. Он подавил в себе первое желание втянуть ноги обратно под одеяло. «Контроль». Это слово, его щит и его кредо, отозвалось глухим эхом в затылке.

В ванной он не включил свет. Пусть зеркало в темноте хранит свои секреты. Мужчина умылся ледяной водой, и боль от холода была острой, чистой, почти желанной на фоне того тягостного оцепенения. Вытирая лицо грубым полотенцем, он почувствовал нечто… Холод. Не от воды. Он исходил изнутри. Лев медленно опустил руку.

В тусклом свете, пробивавшемся из спальни, он увидел как на его руке, на тыльной стороне левой ладони, проявлялся узор. Он не был нанесён. Он был будто впечатан, словно кожу на мгновение прижали к какому-то древнему, ледяному клише. Бледно-серые, почти чёткие линии, тонкие, как волос… Они складывались в стилизованное Око. Но, это был не просто глаз. Узор, как ловушка. Спираль в его центре закручивалась не в зрачок, а в крошечную, бездонную дыру, точку абсолютной черноты, которая, стоило присмотреться, будто бы втягивала в себя взгляд.

Лев ткнул пальцем в узор. Кожа под ним была холодной, как могильный камень, и… пульсировала. Но не в такт сердцу, у неё был свой собственный, отстающий на долю секунды, пугающий ритм. Так-тук…так-тук… Будто под кожей уснуло нечто, и теперь, почувствовав его прикосновение, медленно открывало свои слепые личинки-глаза.

«Аллергия. Стресс. Бред», – прошипела в голове заезженная пластинка логики. Но пластинку кто-то поцарапал. Слова звучали плоско и фальшиво. Он натянул рубашку, плотно застегнул манжет, давя на холодное пятно, пытаясь задушить его тканью. Узору было всё равно.

Улица встретила его не просто пустотой. Она была вымершей. Фонари лили жёлтый, густой свет, в котором медленно кружились редкие снежинки, последние, хотя весна уже наступила. Воздух звенел. Нет, не так. Воздух натянулся, как струна перед тем, как лопнуть.

Лев побежал. Стук кроссовок по асфальту отдавался в черепе неестественно громко, как удары молота по пустому котлу. И сквозь этот стук пробился шёпот. Сначала это было похоже на помехи в наушниках, белый шум, в котором тонули обрывки слов на незнакомом языке. Лев зажмурился, встряхнул головой. Шёпот стих, но стоило сделать следующий шаг, он вернулся. Теперь ближе. Прямо за правым ухом. Неразборчиво, но уже с интонацией: что-то шипящее, ползучее, насыщенное тихим, леденящим душу злорадством.

Мужчина ускорился, пытаясь убежать от звука внутри собственного черепа. Это было невозможно. Шёпот теперь был везде, в свисте ветра в ушах, в скрипе его суставов, в биении крови в висках.

За завтраком мир раскололся окончательно.

Елена налила кофе. Её губы растянулись в привычную, лёгкую улыбку. И из её уст прозвучали слова: «Ты сегодня какой-то нервный».

Но в тот же миг, из угла между холодильников и шкафом, откуда всегда пахло сыростью и старым деревом, выполз другой голос. Её голос, но пропущенный через мясорубку ледяного безразличия: «… опять этот взгляд. Смотрит, как на подчинённого. Надоело. Интересно, он заметит пропажу документов? Юрист сказал, их хватит для развода и… даже больше».

Лев замер. Кусок омлета застрял в горле. Он видел, как губы Елены шевелятся, слышал обычные, сонные слова, но осознание, ядовитое и чёткое, впивалось в мозг когтями. Он слышал правду. Ту, что скрывали от него. Не мысли, нет, это было глубже. Это были обнажённые, лишённые прикрас намерения.

– Что? – спросила она, и в её взгляде мелькнула искорка… искорка чего? Настороженности? Нет. Любопытства. Как у учёного, видящего первую реакцию подопытного.

А из угла, холодным эхом, донеслось: «Надеюсь, не устроит истерику. Придётся ускорить развод».

Лев встал. Стул с грохотом упал на пол. Звон разбившейся тарелки прозвучал где-то очень далеко. В его ушах выл ветер пустоты, а сквозь него, как иглы, снова и снова входили эти слова.

– Мне пора, – прохрипел он.

В прихожей, из приоткрытой двери детской, донёсся сдавленный смешок сына Максима, приглушённый музыкой из наушников. И следом, будто выдыхаемый дымом, ясный, пронизанный ненавистью поток: «… скорей бы сдох этот старый дурак. Вечно контролирует. Мама права, без него будет проще. Одна бумажка, и его нет в нашей жизни…»

Лев схватился за дверной косяк. Пальцы, обычно такие уверенные и сильные, впились в дерево с такой силой, что суставы побелели, а под ногти впилась стружка от застарелой краски. В ушах загудел нарастающий шум, не кровь, не что-то телесное, а низкочастотный гул самого мира, который трещал по швам. Пол под ногами перестал быть твёрдой опорой, он дрожал мелкой, предательской рябью, заставляя желудок сжиматься. Стены не просто поплыли, они истончились, на мгновение став прозрачными, как грязный лёд, и сквозь них он увидел не очертания соседней квартиры, а пульсирующую, серую мглу, усеянную мерцающими точками, похожими на голодные глаза.