Глава 3. Фантомные боли

Он проснулся за минуту до будильника. Не от резкого звука, а от леденящего, глубокого холода, поднимавшегося словно изнутри кости, с тыльной стороны ладони, прямо под спиральным знаком. Холод был не внешним, а тем, что идёт из самой сердцевины вещей, из ядра абсолютного нуля. Он лежал в предрассветной темноте, ещё не открывая глаз, и слушал. Сначала мирские, якорные звуки: посапывание Елены рядом, ровное, нарочито-безмятежное, выученное за годы брака; за стеной слышался тяжёлый, подростковый скрип кровати Макса, переворачивающегося во сне; далёкий, навязчивый гул холодильника на кухне. Лев цеплялся за них, выцеживал из тишины, как утопающий, барахтающийся в ледяной проруби, который хватает редкие глотки ледяного воздуха. Хоть что-то реальное, осязаемое, человеческое.

Потом наступала та тишина. Она не приходила, она проступала. Как пятно сырости на стене. Не пустота, а нечто густое, вязкое, словно вата, медленно и неумолимо забивающая уши, давящая на барабанные перепонки изнутри. И из-под этого слоя, будто сквозь толщу льда, начинал пробиваться Шёпот. Теперь уже не фрагментарный, не привязанный к конкретным людям. Он стал константой. Звуковым эквивалентом того знака на коже, постоянной, фоновой пульсацией самой реальности, её тёмным, вывернутым на изнанку гулом, который слышал только он. Это был шёпот города, домов, земли, не слов, а намерений, не мыслей, а состояний: древней усталости бетона, скрытой агрессии арматуры, холодного равнодушия асфальта.

На работу он пошёл пешком, хотя путь занимал сорок минут. Машина, эта металлическая коробка, усиливала эффект, делая его один на один с растущим гулом в голове. На улице хоть был ветер, шершавый, осенний, несущий в себе запах гари и гниющих листьев. Был шум машин, рёв, превращающийся в белый шум. Были чужие голоса, обрывки разговоров. Но и они теперь несли не спасение, а новую, изощрённую угрозу. Его дар, или проклятие, крепчал.

Проходя мимо молодой матери, укачивающей ребёнка в дорогой коляске, он уловил её внешний, ласковый лепет:

– Тише-тише, солнышко, всё хорошо…

И тут же, вонзившись в сознание пронзительной, острой щепкой, её истинную, вывернутую наизнанку мысль: «…закричи ещё раз, я тебя вон в тот тёмный подвал брошу, замучил совсем, чтоб тебе… я с ума сойду…» Мысль была такой яростной, такой насыщенной отчаянием и ненавистью, что Лев физически вздрогнул, словно его ударили током. Он зажмурился, на секунду ослеп, и резко ускорил шаг, пытаясь убежать не от женщины, а от чудовищной обнажённости чужой души, которая теперь была для него страшнее всего на свете.

Мужчина шёл, опустив голову, но не мог отключиться. Каждый встречный человек был теперь ходячим громкоговорителем, транслирующим свой сокровенный, часто тёмный, постыдный внутренний монолог. От седого мужчины в костюме: «…продать бы всё и на Бали, да эта стерва-жена…» От девочки-подростка с наушниками: «…лучше бы умерла, лучше бы все умерли, я не могу так…» От улыбающегося курьера: «…ох, и задрали уже со своими вычетами… я не нанимался бесплатно вкалывать…»

Это был не ад конкретных слов. Это был ад сути. Ад осознания, что за каждым спокойным, улыбающимся, просто идущим лицом скрывается своя буря страха, злобы, отчаяния, алчности, мелких и крупных пакостей. И весь этот гулкий, кишащий муравейник человеческих душ был погружён в тихое, всепроникающее шипение той самой Тишины, которая шла за ним по пятам. Она была фоном для всего этого. Морем, в котором плавали эти кричащие, не слышащие друг друга островки-сознания.

И он, Лев Гордеев, был, пожалуй, самым одиноким из всех. Потому что он один слышал и море, и крики. И чувствовал, как с тыльной стороны ладони, от того чёрного, пульсирующего знака, холодное течение этого моря тянется прямо в него, медленно, но верно вымораживая всё изнутри. Дорога на работу превратилась в путь по кругам нового, безымянного ада, где пыткой была сама реальность, обнажённая до неприличия.

Психиатр. Слово застряло в сознании, как кривой гвоздь. Ему нужен психиатр. Это была единственная логичная, земная нить, протянутая из мира нормальных людей в его рушащуюся реальность. Но сама мысль о том, чтобы выложить всё: про Око, пульсирующее черной спиралью, про шёпот, льющейся из стен и лиц, про стеклянного человека с воронкой вместо лица, кому-то вслух, казалась бо́льшим безумием, чем само безумие. Это было бы капитуляцией.

Признанием своей несостоятельности как бастиона, как контролёра. Его не вылечат. Его сожрут. Сначала врачи в белых халатах с мягкими, поддельными голосами и холодными бланками для заключения. Потом, Елена с её давно заготовленной ненавистью и стаей голодных юристов, которые разорвут его состояние, его репутацию, его имя. А затем, ещё и банк. «Прим» не потерпит тени на своей безупречной репутации по вопросу безопасности. Его вынесут, как отработанный шлак, за ненадобностью. Он останется ни с чем. Пустым. Пустым… Это слово теперь отдавалось в нём странным, зловещим эхом, будто его произнесла та самая воронка, оценивая будущее содержимое.

Он шёл в банк с этим решением. Нужно молчать, цепляться за видимость нормальности, даже если внутри всё кричит. Даже если каждый нерв звенит, как натянутая струна, готовый лопнуть.

В банке его ждал первый, холодный и неожиданный сюрприз. В кабинете, на идеально чистом столе, лежала одинокая служебная записка, распечатанная на простой бумаге. От Вадима, специалиста из IT-отдела. Сухой, казённый язык: «…в связи со сложными семейными обстоятельствами прошу предоставить мне срочный неоплачиваемый отпуск на неопределённый срок…» Подпись, скан, немного смазанный.

Льва, будто током ударило. Он тут же рванулся к компьютеру, пальцы, холодные и неловкие, застучали по клавишам. Он поднял данные пропускной системы. Логи были красноречивы и беспощадны: Вадим покинул здание вчера, через двадцать две минуты после их роковой встречи взглядами в коридоре. И больше не возвращался. Его электронный пропуск был деактивирован в двадцать три часа удалённо, из системы, с административных прав, которых у самого Вадима не было. Кто-то стёр его из цифрового поля банка, как стирают ненужный файл.

«Надо было соглашаться на то предложение из «Гамма-банка» год назад…» – всплыла в памяти, эхом фраза. «Беги», – шептало всё его естество. Но бежать было некуда. Его крепость становилась ловушкой.

Лев набрал внутренний номер. Голос был жёстким, без эмоций, голос начальника.

– Сергей. Ко мне.

Заместитель вошёл с привычной, подчёркнутой почтительностью. Маска была надета безупречно.

– Лев Александрович?

– Где Вадим?

Вопрос прозвучал как выстрел в тишине кабинета.

– Уволился, Лев Александрович, – Сергей развёл руками, изображая лёгкое сожаление. – Прислал скан заявления по почте поздно вечером. Всё по процедуре.

Его внешний голос был гладким, как стекло. Но внутренний, тот, что бился, как ядовитая рыба под этим льдом, язвил и шипел: «Испугался, псина. Съёжился и сбежал. Думаешь, я не знаю, что ты его вчера словно на аркане держал? Смотрел так, будто видел его насквозь. Сам что-то замыслил, каменный истукан. Паук в своей паутине. Интересно, какую муху поймал? Или сам запутался?»

Лев слушал оба канала одновременно, и это было пыткой. Его собственный голос, когда он заговорил снова, показался ему чужим: