2.1

Когда я добираюсь до своего дома на Подсолнечной улице, резко темнеет и холодный мартовский ветер обжигает костяшки пальцев. Из странного – я не помню, как здесь очутилась. Такое ощущение, что несколько часов просто выпали из памяти. Как будто я блуждала по городу, хотя стройка находится в конце улицы, и дорога до дома занимает не больше десяти минут.

У самого подъезда я останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. Снова то чувство, что и на школьном дворе – кто-то наблюдает за мной. Но в кромешной темноте ничего не видно. А затем раздается скрип, и дворовая кошка верещит на всю улицу. Достаю телефон, включаю фонарик и направляю луч света на детскую площадку. Старые качели раскачиваются сами по себе, от чего пробирает жуткий страх. Кажется, этот Чудик здорово меня перепугал.

Проверяю сообщения на телефоне – здесь по-прежнему пусто. И тут мой взгляд падает на время – почти полночь, а это даже для меня поздно. Но никто не волнуется, не ищет меня, не переживает за бренное тело, которое, возможно, прямо сейчас разрубливает на кусочки сумасшедший маньяк. Я делаю вывод: никто не боится меня потерять. Ну, очевидно же.

Протираю руки антисептиком и пшикаю освежитель полости себе в рот. Хотя какой в этом смысл? Родителям глубоко плевать: курю я или нет. Я свободна в выборе, как угробить свою жизнь: сигаретами или топором полуночного маньяка. Или, в конце концов, профессией художника. Лишь бы их за это не назвали плохими родителями. Репутация – то, с чем носятся в Березовом острове дети, но особенно – взрослые.

Захожу на страничку Тима. Новых постов нет. Только песня — и сотни комментариев под ней. Нет, я вовсе не слежу за ним. Просто мне важно знать, что у него все хорошо. Так спокойнее.

Только сейчас замечаю на коленке дырку от гвоздя и запекшуюся кровь. А вот за это может влететь. Потому что «мы не миллионеры, чтобы постоянно покупать одежду, надо быть аккуратнее».

Дома все как всегда. Папа безучастно таращится в телик, хоть и показывают какую-то фигню. А мама никак не может насмотреться на свои туфли, наверное, еще одни купила. Почему-то фраза «мы не миллионеры» звучит, только когда дело касается меня.

Я жду, когда родители устроят скандал. Жду, когда кто-то меня заметит и скажет, что переживал. Спросит, где я была, и попросит впредь больше так не делать. Но нет. Наказание, на которое они способны, это без слов забрать телефон на две недели. Вроде и наказали, и вроде не сильно напряглись.

– Софа! – кричит мама, когда наконец-то замечает меня в дверях гостиной. – Как тебе? – и она показывает на ноги.

Делаю вид, что рассматриваю туфли, но по большому счету мне все равно. Как и маме на мое мнение.

– Пойдет, – говорю, но мимика выдает меня с потрохами.

– Ты ничего не понимаешь в моде! Напялила на себя эти черные лохмотья с черепами и ходишь как не пойми кто.

– А если бы я была во всем белом, это бы что-то изменило?

– Ты же девочка!

– Я – художник, мама. В первую очередь, я – художник.

Она недовольно цокает, а затем подходит ко мне и проводит рукой по фиалковым волосам.

– Все еще не смывается? – спрашивает она.

– Очень медленно.

– Ну, ничего страшного. Этот оттенок даже подчеркивает твои голубые глаза.

Только я не хочу подчеркивать свои глаза. Я просто хочу быть блондинкой. Как Крис.

– Что сегодня было на ужин у Кристины?

– В каком смысле? – не понимаю я.

– Ну, ты же от нее вернулась. Тебя покормили?

– Ааа.

Мамина сверхспособность – придумывать в своей голове розовых пони. Пока остальные родители будут обзванивать морги, она просто решит, что ее дочь у подруги двумя этажами ниже и ей очень вкусно.

– Мачанка с блинами, – вру я. – И овощной салат.

– Так, а это что такое?

Мама тянется к порванным джинсам и, игнорируя запекшуюся кровь, говорит:

– Новые джинсы, еще и неделя не прошла. Софа, мы не миллионеры! Надо бережнее относится к вещам.

Надо бережнее относится к людям, мам, а не к вещам.

– Ты проверяла почту? – спрашиваю, чтобы сменить тему. – Я жду письмо.

Ага, некоторые до сих пор отвечают по обычной почте.

– Софа, тебе никогда не светит грант на обучение в Академии искусств. Когда ты это уже поймешь?

Мама в своем репертуаре. Спасибо за поддержку, в общем. Папа же вообще предпочитает не участвовать в дискуссиях, сохраняя нейтралитет.

– Через пару месяцев поступление. Пора задуматься о нормальной профессии.

– Я уже выбрала профессию. И если помнишь, ты сама отдала меня в школу искусств.

Я знаю, что меня отдали в хеллинку не потому, что видели во мне великого художника. Да хоть какого художника. Родители хотели, чтобы меня исправили, чтобы научили рисовать другое. Но этот план провалился. А ведь я, правда, старалась.

– Так ты проверяла почту? – я повторяю свой вопрос. – Там есть что-нибудь для меня?

– На, – мама протягивает мне конверт размера А4. Хотя нет, не протягивает, она его швыряет.

Всю дорогу до своей комнаты у меня колотится сердце так, будто перед погружением к обломкам Титаника. Я либо выживу, либо нет. Все, чего хочу, это услышать «да». Хочу, чтобы профессионалы сказали, что у меня есть талант, что я молодец, что все получится и я стану великим художником. Сжимаю в руках конверт, делаю глубокий вдох, распечатываю, читаю, плачу. Отказ. Моя работа неплохая. Просто она не тянет на грант для одаренной молодежи. Но я могу попробовать поступить на обучение за свой счет. За деньги мои работы попадут в разряд очень даже ничего. Только вот родители никогда не оплатят обучение. Любое другое – да. Но не это. Победа на Летнем фестивале – моя последняя надежда попасть в Академию искусств. Теперь официально.

Я достаю из конверта свой рисунок макового поля. Он неплохой. Неплохой – как раз то слово, когда тебя не хотят обидеть. Хоть кто-то думает о хрупком сердце художника и не рассыпается громкими фразами: «Ты – бездарь, брось кисти, не порть бумагу, не будь посмешищем». Неплохой – и ты все равно чувствуешь, что недостаточно хорош, что с тобой что-то не так. Но если у тебя есть деньги, мы попробуем что-нибудь с этим сделать.

Неплохой… Так может сразу сказать, что ты – бездарь? Разве так не честнее?

Самое страшное оружие на Земле – это слова. Они ранят сильнее кинжалов, вырывают сердце без капли пролитой крови и толкают с подоконников высоток. Мы каждый день воюем друг с другом, каждый день вонзаем острие своего языка в тех, кого любим и кого ненавидим. Мы – своего рода убийцы. И это вполне законно.

Убираю с клавиатуры ноутбука прощальную записку. Это мой манифест – о том, почему мне так трудно порой жить. Я оставляю его здесь каждый день. Только никто не читает. Школьная психологиня (та, которая мама Мии) говорит, что я могу в любой момент потерять контроль и все закончится не очень. Что у меня есть склонность к суициду или что-то типа того. Что мое психологическое состояние не соответствует каким-то нормам и за мной надо следить. Но родители ей не верят. Нет, я, конечно, согласна, что со мной все в порядке и я не собираюсь совать голову в духовку. Но они не боятся меня потерять! Родители либо совсем не видят ничего дальше своего носа, либо всячески делают вид, что не видят. Мама постоянно говорит: «Из-за тебя мы опоздали, из-за тебя я не смогла сделать этого, из-за тебя получилось так…» – и еще тысяча из-за тебя. Никто и никогда не сказал: «Благодаря тому, что ты есть, мы достигли этого, у нас есть вот то и мы сделали это». Порой мне кажется, что если бы меня вообще не было, всем стало бы легче.

Я прячу предсмертную записку в «Скорбь сатаны» Марии Корелли и включаю ноутбук. Захожу на сайт конкурса «Желтый слон». Сегодня опубликовали лонг-лист претендентов для публикации в альманахе молодых и перспективных художников. Пробегаю глазами по списку из 100 фамилий, но свою не нахожу. Может, не заметила? Еще раз внимательно останавливаюсь на каждой строчке и проверяю фамилию по буквам. Ошибки нет, как и меня среди претендентов. Пора складывать кисти.

Захожу на страничку Тима. Новостей нет, но рядом с фото мигает огонек online. Это хорошо, значит, что он жив, и я могу быть спокойна. Выскакивает сообщение от Мии: «Мне сделали выговор из-за ошибок в сочинении! Пиши нормально!» Должна признать: правописание – вообще не мой конек. Как и в целом сочинения. Я не люблю писать, от чего ведение дневника настроения дается с трудом. Мия могла предложить любые условия сделки. Но выбрала то, что у меня получается хуже всего.

Я набираю ответ: «Когда-нибудь на Земле останусь только я, а ты будешь нуждаться в помощи. И знаешь что? Я тебе помогу». Затем стираю сообщение, отправляю смайлик среднего пальца и закрываю крышку ноутбука. Если бы Мия не была такой беспардонной… Если бы она не ворвалась в кабинет своей мамаши, когда та проводила со мной сеанс… Если бы она не грозилась рассказать всей школе про мои проблемы с башкой… Мне бы не приходилось терпеть выходки этой истерички…

А на подоконнике распустился первый фиолетовый бутон. И теперь я понимаю, что вообще ничего не понимаю. Цветок конической формы, вытянутый и с пышной зазубренной юбочкой – похож на старинный граммофон. Вдыхаю сладкий аромат, и все переживания этого дня отпускают, как будто их и не было. Я не буду складывать кисти. Завтра я попробую еще раз.

Открываю закладку на статью в браузере и еще раз пробегаюсь по тексту: нарушения со стороны крови, такие как гемофилия и лейкемия, могут вызвать необъяснимые синяки. Глаза слипаются, все, пора спать.

В квартире становится тихо. Я не слышу ни чужих голосов из телефильмов, ни разговоров родителей. Достаю из-под кровати папин молоток, зарываюсь лицом в подушку и что есть силы ударяю себя по бедру.

Глава 3. Анютины глазки

3.0

Рубиновый или пунцовый? Пока наша машина стоит на светофоре, пытаюсь определить оттенок красного, что не дает ехать дальше. Я же художник и должна видеть в мире полутона: вот оливковое платье, тут сумочка цвета хвоща, помада бледная киноварь, а на вывеске буквы выведены мышьячной краской – и нет, я не про яд, это просто желтый. Но здесь, на заднем сиденье авто своих родителей, вижу только красный. Он как будто кричит: «Стой!» И я молча ору ему в ответ: «Нет!» С мамой боюсь даже взглядом встретиться. А если скажу еще хоть слово, она точно меня убьет. И сделает это быстрее, чем рак.

От скуки накручиваю на палец прядь волос – фиалка смылась в канализацию, теперь это анютины глазки. Как бы усердно я не драила голову шампунем, намертво въевшийся фиолетовый пигмент все равно остается. Что это значит? Что на выпускных фото я буду не тем человеком, которым себя ощущаю. Что меня навсегда запомнят, как девочку с фиолетовыми волосами, а не девочку с офигенными картинами. В общем, всегда следуйте инструкции на упаковке и ни при каких обстоятельствах не передерживайте оттеночный бальзам. Особенно, если это ультрафиолет.

Красный сменяется оранжевым, а затем зеленым, и мы снова едем. Впервые за долгое время наших совместных поездок воцаряется гробовая тишина. Обычно родители ссорятся, потому что папа водит не так, как мама считает правильным, хотя у нее даже прав нет. Или по другому поводу. Но они всегда ссорятся в дороге. Почему-то в машине вспоминаются все-все претензии, и оказывается, что это лучшее место, чтобы их высказать, ведь убежать от разговора просто невозможно. И каждый раз я думаю: сегодня мы точно попадем в аварию.

Но сейчас тишина создает такое напряжение, что мне страшно даже сделать вдох – вдруг его кто-то услышит. Я достаю наушники, пробегаюсь по плейлисту и включаю DETACH «Мой враг». Тишина растворяется в барабанах, и я снова могу дышать.

О чем думают родители? Что это очередная шутка? Или что со мной действительно что-то не так? Что я действительно могу умереть из-за болезни? Открываю paperblanks и пишу: Если бы мне сказали, что моего любимого человека завтра не станет, что бы я сделала? И зачем ждать, чтобы обнять? Почему не обнять сегодня, здесь, сейчас, просто так, а не потому что в последний раз?

Когда я подошла к маме и сказала, что у меня рак, она тут же ударила меня по губам. А затем, когда поняла, что сделала, закрыла руками лицо и расплакалась. Мама не хотела меня бить, просто так получилось. Я показала свои синяки на бедре и статью в интернете: гематомы и припухлости – сигнал о том, что развивается онкология.

– Ты просто упала и ударилась, – сказала тогда мама.

– Но я не падала, – ответила я.

– Значит, стукнулась о стол.

– Но я не стукалась.

– Может, кто-то ударил? На физкультуре?

– Но меня не ударяли.

– Это всего лишь синяк, – сказал папа. – Пройдет.

– Но он не проходит.

– Сколько?

– Я не помню. Давно.

Они просто не боятся меня потерять. В их Вселенной дети не болеют и уж тем более не умирают от рака. Это происходит с кем-то другим, но точно не с ними. Жаль, что в этом идеальном мире для меня совсем нет места. Только истерика и слезы заставили их обратиться к врачу.

Самое ужасное не то, что у меня может быть рак. А то, что я знаю, что никакого рака у меня нет. Эти синяки моих рук дело и папиного молотка. О, в какую же ярость они придут, когда узнают, что их дочь совершенно здорова, а беготня по врачам оказалась зря потраченным временем. Уж лучше бы этот рак действительно был. Но сейчас мне важно другое. Хочу, чтобы они поняли: я могу исчезнуть в любой момент. И разве есть в этом мире что-то важнее меня?

3.1

У меня нет рака. И теперь это официально. Я – среднестатистический, вполне себе здоровый подросток. О, сколько сил и времени родители потратили, чтобы потаскать меня по врачам! Им пришлось отпрашиваться с работы и отложить свои дела, им пришлось дышать омерзительным больничным воздухом и смотреть жалостливым взглядом на немощных людей в этих коридорах. И все мучения впустую, ведь я здорова. Забавно, да, что здоровье ребенка – не повод для радости?