Тут Гамлет должен был подать реплику, но он не мог произнести ни слова. Повернувшись к публике спиной, он делал вид, что его сотрясают рыдания. К этому времени он уже понял, что произошло. Призрака изображал Василий Петрович Стешкин. Последнее время старый актер стал туговат на ухо и забывал тексты. Специально для него были приобретены миниатюрные радионаушники, и текст он произносил по подсказке. Вообще-то в современном театре суфлер – профессия вымирающая, но Анатолий Петрович демонстративно придерживался традиций. А суфлер в этот вечер попался новый, молодой, и он перепутал страницы в папках с текстами. Поэтому Призрак и повторил за ним монолог из «Мнимого больного», который шел в тот же день на дневном спектакле.

– О, сын, останови рыданья и выслушай несчастного отца, – произнес новый Призрак, на ходу редактируя классика, после чего подошел к Гамлету и что-то тихо сказал ему. По-видимому, сказанное подействовало, Гамлет моментально пришел в себя. Как выяснилось потом, Замыслов, а вышедшего вновь Призрака изображал он, сказал: «Ржать перестань, иль премии лишу!»

Дальше все пошло по Шекспиру в переводе Лозинского. Пастернаковский перевод Замыслов не признавал, считая, что в нем слишком много Пастернака в ущерб автору.

Спектакль был великолепен, но целиком углубиться в происходящее на сцене мне мешала мысль о том, какую роль, желательно с минимальным количеством слов, я могу придумать для старого актера в моей пьесе. Получалось, что никакую. По-видимому, трагикомическая сцена произвела впечатление не только на меня – время от времени в самых неподходящих местах по залу пробегало легкое похохатывание, кто-нибудь нет-нет, да и вспоминал про клистирчик.

Тем временем за кулисами разыгрывалась настоящая драма. Старый актер воспринял произошедшее как знак того, что его время окончательно закончилось и ему надо совсем уходить со сцены, а это было для него равносильно смерти, и, зайдя в гримерную, он упал в кресло и стал умирать. К счастью, помреж, проходя мимо, услышал хриплое дыхание, приоткрыл двери и, поняв, что происходит, вызвал скорую.

Зрители расходились, оживленно обсуждая спектакль и игру артистов, а также эпизод с клистирчиком, некоторые считали его случайной ошибкой, которые нередки на премьерах, другие же утверждали, что это оригинальная придумка режиссера, несущая смысловую нагрузку. Худосочная девица во всем узком и черном толковала в этой связи своему изысканно одетому бритоголовому спутнику что-то про эстетику модернизма, на что он, то ли возражая ей, то ли продолжая ее мысль, восхищался смелостью режиссера, решившегося на внесение в ткань шекспировского текста элементов фарса, что заставляет переосмыслить всю знаменитую трагедию. О том, что происходило за кулисами, никто так и не узнал.

Участники спектакля и гости спустилась в буфет – после премьеры по традиции полагался банкет, и эту традицию ничто не могло нарушить. А я, сам не зная, зачем, зашел в пустую гримерную, откуда недавно увезли Стешкина. В комнате было темно, только из окна падал, отражаясь в зеркалах, голубоватый отсвет уличного фонаря, и в этом неживом, похожем на лунный свете я отчетливо увидел в глубине зеркала лицо старого актера. Мне стало не по себе, и я включил лампу над гримерным столом. Отражение не исчезло, но видоизменилось, как будто через знакомое лицо высветилось другое. Мне показалось, что кто-то стоит у меня за плечами, и я резко обернулся. Прямо напротив зеркала висел большой фотопортрет мужчины, отдаленно напоминавшего Стешкина, такие обычно вешают в фойе. Я присмотрелся. Если забыть про сетку морщин, складки и отечные припухлости, узнавался рисунок губ, разлет бровей. Но глаза – глаза совсем другие, не их я увидел несколько дней назад в буфете. Эти другие глаза улыбались, искрились жизнью, источали энергию. Лицо, с которого сняли маску, надетую временем. Ведущий актер театра, звезда, успех, поклонницы… Несколько часов назад я был свидетелем того, чем все кончается.

Сколько ему здесь? Тридцать? Тридцать пять? Скорее всего, примерно столько, сколько мне сейчас. Фотопортрет сделан, вероятно, лет сорок – пятьдесят назад. Значит, пройдет несколько десятилетий, а может быть, и меньше… а может быть, меня не станет еще раньше, я исчезну, не оставив следа… Золотой песок в часах времени падает только вниз. Но об этом лучше не думать. Это значит только одно – и успех, и слава нужны сейчас, любой ценой, и ничего нельзя откладывать на потом, потому что этого «потом» может не быть.

Мои мысли прервал звук открываемой двери. Я вздрогнул и обернулся. На пороге кто-то стоял. Лампа, включенная над гримерным столом освещала ограниченное пространство, и в дверном проеме угадывалась лишь высокая, темная, неподвижная фигуру. На меня свет падал со спины, и пришелец тоже не мог видеть моего лица. Несколько минут мы молча пытались разглядеть друг друга, пока пришедший не сообразил включить верхний свет. Я с облегчением вздохнул.

– Господи, напугали! – Замыслов смотрел на меня удивленно, как будто даже с упреком. Но через несколько секунд взгляд его смягчился, и он, тяжело вздохнув, прошел широким шагом в угол комнаты, бормоча: «На свете много есть, мой друг Горацио…» и опустился на прогнувшийся под ним старый диван.

– Как Вас сюда занесло?

Я ничего не ответил. Я сам не понимал, как меня сюда занесло.

– Вот так-то, – сказал он, помолчав, и снова тяжело вздохнул. – Да… «Дар напрасный, дар случайный…» – Он посмотрел на портрет. – Вся жизнь прошла в театре. А сегодняшние молодые, даже актеры, ничего о нем не знают, не хотят знать. Для них он просто забавный старик. Насмешничают. Да и за гробом только из приличия пойдут. – Он снова помолчал. – А ведь какой актер был, какой актер! Не было случая, чтобы спектакли с его участием не собирали аншлага. Он немногий из тех, великих, кто еще остался. Сейчас таких уже не делают. Каждый – легенда…

Замыслов и сам как будто постарел лет на десять. Сгорбленные плечи, опущенная голова. А слова, как из старой мелодрамы. Играет? Да нет, пожалуй, искренен. Да и чего ему играть передо мной! Я подумал, что ему осталось намного меньше, чем мне, но и успел он несравненно больше, хотя самому, небось, все равно мало. Наверное, мечтал о столицах, но не сложилось. Мечтал о всемирной славе… А все-таки он несколько банален, но это его суть, а, может, и залог успеха. «Чтобы от истины ходячей всем стало больно и светло»…

Мне показалось, что в глазах великого режиссера блеснули слезы. Так любил старого актера, или подумал, что недалек тот час, когда и ему возвращаться с ярмарки?

– А Вы идите, Саша, – он впервые назвал меня по имени. – Спасибо, что думали о Василии Петровиче, Вы ведь поэтому сюда пришли. А я посижу еще, повспоминаю дни ушедшие. Да, может быть, и напрасный, и случайный, но все-таки дар…

Вопреки всеобщим опасениям, Стешкин три недели пролежал в больнице с диагнозом «острая сердечная недостаточность», после чего вернулся к своим ролям, убеждаемый окружающими, что он совершенно необходим театру. Суфлер получил выговор и прозвище «Клистирчик». Но Призрака старый актер больше не играл, возможно, из суеверия. На эту роль был назначен Валька, что привело его в полное уныние. Роль эпизодическая, особого актерского мастерства не требует, и Валька счел это наказанием за строптивость. Думаю, на самом деле Замыслов просто затыкал дыру.

Валька ходил мрачный, обиженный на весь мир, и мне было жаль приятеля, наверное, надо было бы объяснить ему открытым текстом, что удача приходит, и то не сразу, к тем, кто талантлив, по собственному опыту знаю. У Вальки были кое-какие способности, но не более того, и если бы он отдавал себе в этом отчет, не было бы всех этих бурь в стакане воды, гораздо лучше, если человек знает свой потолок. Но на душеспасительные беседы у меня не хватало ни сил, ни желания. К тому же я не знал, сколько времени отпустила мне судьба, и сейчас, когда я схватил, наконец, удачу за хвост, я не мог тратить его направо и налево.

ххх

– Как дела? – спросила Лидия, откинувшись в кресле и затягиваясь предложенной мной сигаретой. На столе перед ней лежала моя пьеса, и она время от времени перелистывала страницы, так просматривают обычно хорошо знакомый текст.

– Идут понемногу.

На самом деле я толком ни на какие решительные переделки не мог отважиться, мешала неуверенность в себе. Вероятно, она это понимала.

– Давайте подумаем вместе. Мне кажется, монологи в конце первого и в середине третьего действия можно сократить, многословие ни к чему. Вы уж не сердитесь, Вы вообще несколько многословны. Постарайтесь избавиться от лишнего. И не надо слишком сложных фраз, актерам трудно их запоминать и произносить. А вот в сцене объяснения Ольги и Степана его реплики стоит усилить, пусть настаивает на своем, проявляет мужской характер. Вы ведь таким его видите?

– Да, конечно.

– Саму сцену распишите поподробнее, чтобы было больше действия. Ольга отходит к окну, задумчиво смотрит на закат. Степан близко подходит к ней. Минуту-две он молчит, потом резко поворачивается, и начинается тот самый, все разрешающий разговор. И в других местах тоже. Я кое-где отметила, а то получается слишком статично.

– А зачем это расписывать? Режиссер сам поставит актеров, как считает нужным и скажет, где сделать паузу и как двигаться.

Лидия усмехнулась.

– У режиссера свое видение, свое прочтение. Но это потом. А от Вас он хочет получить готовый продукт. Вы должны увидеть все до мельчайших подробностей. И на самом деле Вы видите, иначе и сюжет не развивался бы, и диалоги не выстраивались. Ну, так и пропишите! И Вы сразу поймете, что лишнее, а что, наоборот, надо прояснить. Я понятно говорю?

– Понятно, но я еще должен подумать. А как быть со Стешкиным? Замыслов просил сочинить роль для него.

– Забудьте про это. Василий Петрович после болезни еще не оправился окончательно, никакая новая роль ему не по силам, и все, в том числе и Анатолий Петрович это понимают. Я думаю, разговора об этом больше не возникнет.

– Вы сняли камень с души.

Лидия улыбнулась:

– Понимаю.

После этого разговора с Лидией я почувствовал освобождение от комплексов. Казалось, легким движением руки она толкнула замершие стрелки, и часы понемногу пошли по предопределенному им кругу. Все вдруг встало на свои места, и в течение двух недель работа была закончена.

Я был благодарен Лидии, но не только поэтому находил предлоги, чтобы заходить к ней. Эта женщина нравилась мне все больше и больше. Но отношения наши за рамки деловых не выходили, и я не видел никакой возможности изменить ситуацию. К тому же я боялся Дашку. Не встречаться в театре мы не могли, но я старался сделать эти встречи как можно более короткими. Дашка смотрела тоскливым взглядом и тяжело вздыхала. Я понимал, что долго так продолжаться не может, что надо объясниться. Но совершенно не представлял, что ей сказать. Ее искренность не вызывала сомнений и обижать ее не хотелось.

Если бы она не была так сильно влюблена и не стремилась за меня замуж, наши отношения могли бы продолжаться не без приятности, пока по обоюдному согласию не сошли бы на нет, такие варианты в моей жизни бывали. Но ее это вряд ли устраивало, а что она нафантазировала, можно было только догадываться. Кончилось тем, что однажды она приехала ко мне вечером без звонка и прямо в дверях, сильно волнуясь и сдерживая слезы, сказала:

– Если ты не хочешь, чтобы мы поженились, то не надо. Но я, блин, так больше не могу.

Мне пришлось утирать слезы и отпаивать ее чаем. Кончилось все тем, что она у меня осталась. После этого мы встречались раз или два в неделю. Она оказалась сообразительнее, чем я думал, и старалась не обременять меня чрезмерной любовью.

Тем временем окончательный вариант пьесы был готов. Прочитав его, Сам заявил, что теперь это ближе к истине, и что он готов приступить к репетициям. Следующая фраза была не столь приятна: «Теперь все дело, – сказал он, – за спонсором».

ххх

Где-то в тумане того непонятного, что называется будущим, затерялся день, когда моя фантазия оживет в свете рамп, и заставит перевоплотиться мужчин и женщин, чтобы рассказать другим мужчинам и женщинам, сидящим в темном зале, придуманную мной историю, и заставить их плакать и смеяться. И это будет день моей победы.

Медных труб я желал. Я жаждал медных труб. Хотел так, как не хотел никогда и ничего. Они звучали в ушах, под аккомпанемент их завываний я выходил на сцену, вызванный восхищенной публикой, и зал взрывался аплодисментами. За этот миг я готов был заплатить любую цену. Но я совершенно не представлял, где бы я мог взять нужную сумму..

…Повернув ключ в замке, я уже в прихожей почувствовал легкий запах хорошего табака. Он сидел на кухне, вальяжно развалясь на угловом диване и курил сигару, стряхивая пепел прямо на пол. Как и в прошлый раз, цилиндр он пристроил рядом с собой, а трость приспособил в углу.

– Извините великодушно, что вот так, без предупреждения. У меня есть основания полагать, что Вы желали встречи со мной.

Я с отвращением посмотрел на нахальный нос. Меня вдруг охватили сомнения, и стало казаться, что я втравливаюсь в какую-то безответственную авантюру с весьма сомнительными, можно даже сказать, непредсказуемыми последствиями.

– Впрочем, если мой визит нежелателен, могу уйти.

– Да нет, сидите, – спохватился я, представив свое отчаянное положение – Но пепел зачем на пол трясти, вон ведь пепельница стоит.

– Ах, да, действительно пепельница, а я и не заметил. Да я так, по свойски, надеялся, извините мою небрежность. Тем более, что у Вас и без того нечисто, и запашок, – он покрутил носом, – небось, мусор давно не выносили. Но если нельзя на пол, то я и в пепельницу могу.

Разговор, как и в прошлый раз, начинал приобретать оттенок бреда. Чтобы вернуть его в реальность, я предложил кофе – все-таки некая материальная субстанция.

– Можно и кофею, можно и что-нибудь покрепче, и шампанского можно. Шампанское даже обязательно, обмоем, так сказать. Но сначала кое-какие формальности.

– Шампанского нет, мы с Дашкой в прошлый раз все выпили.

– Ах, Даша, Дашенька, нежный цветочек! – он насмешливо посмотрел не меня, дразня нахальным носом, – Зачем Вам понадобилась эта дуреха? Хотя, понимаю, молодость, невинность, кожа, как персик, первоцвет, можно сказать. На свежатинку потянуло?

– Заткнитесь!

– Да ладно Вам, хватит нервничать. А шампанское будет, не извольте беспокоиться, шампанское обеспечим. Но сначала о деле.

С этими словами он достал из внутреннего кармана сложенную вдвое бумагу и стал расправлять ее, приговаривая:

– Помялась, вот беда-то! Но ничего, сейчас мы ее разгладим. Вот, так уже лучше! Вы готовы?

– Готов, – сказал я после короткой паузы.

– Ну, и славненько. – Гость повернул бумагу так, чтобы я мог видеть текст. Он изобиловал казенными и канцелярскими словами, смысл которых я уловить не мог. Что-то вроде: «В виду вышеуказанного, а также исходя из оговоренного ниже и ссылаясь на параграф 24 пункт 3 документа от 32.4., рассмотренного при подготовке исходящего, учитывая также постановление №798, стороны вынесли решение о совместном временном владении, предусматривающее нерасторжимость договора без особых обстоятельств, обусловленных пожеланиями сторон». На документе стояла печать районного БТИ.

– Ничего не понимаю, – сказал я, отодвигая бумагу.

– И не надо Вам понимать, все это формальности, а формальности что? Так, одно название. Зачем Вам вникать, Вы человек творческий. Вы подписывайте.

– А печать БТИ откуда?

– Так другой не нашлось. Да и какая разница? Печать всегда печать.

Я вспомнил, сколько я подписывал договоров, даже не читая, в бытность свою в агентстве и как редактор, и как автор, с разных, стало быть, сторон, и хотел уже и этот подмахнуть, но подумал, что те были стандартные, а этот совсем ни на что не похож.

– Но и ситуация не ординарная, – продолжил он мои мысли.

Я вздрогнул. Но, вспомнив, что в документе есть намек на возможность расторжения, подписал.

– И второй экземпляр извольте подписать. Один Вам, другой мне. Так уж положено.

Я подписал и второй.

– Ну и славно, теперь и обмыть можно.

Он подошел к холодильнику, достал бутылку шампанского и тарелки с закусками, чего там утром, когда я уходил, не было.

– Ставьте бокалы. Да не смотрите с таким удивлением, я же обещал шампанское.

После первого бокала я задал вопрос, который давно меня тревожил:

– Скажите, а почему среди такого множества людей Вы выбрали именно меня?

Он ухмыльнулся, прищурившись.

– А почему Вы думаете, что именно Вас? То есть Вас, конечно, но не именно. Таких, как Вы, достаточно набирается.

– А все-таки, по какому признаку выбираете?

– Так все и расскажи. Не люблю события опережать. Время придет, сами догадаетесь.

– А что за договор Вы меня заставили подписать?

– Да не заставлял вовсе. Сами ждали меня, дождаться не могли. Будут у Вас и деньги, и слава, за это и поднимем тост. – Он снова разлил шампанское по бокалам. – Но никому, прошу Вас, а то неприятностей не оберемся. У каждого, знаете ли, своя тайна. Только не сочтите меня сплетником. Вот, к примеру, соседка Ваша, Анна Ивановна. Милая старушка, но не простая, ох, не простая. Колбасы купить просит подешевле 150 грамм, а у самой в комоде, среди старого тряпья, многие тысячи лежат, и все не в рублях.

– Бросьте, откуда у нее деньги!

– Хотите знать? Была у нее сестра двоюродная, в Александрове жила. Лет десять, как померла. Когда заболела, вызвала к себе Анну Ивановну. И сообщила ей, где припрятаны драгоценности старинные, от матушки доставшиеся. Думала, совсем смерть пришла, чтоб в чужие руки не попали. Но видать, не подошел еще ее срок, на поправку пошла. Ну и помогла тут ей Анна Ивановна, травки кое-какой стала в чай подбавлять. Против травки вся ваша медицина бессильна. Как похоронила сестру, часть драгоценностей на деньги поменяла, а часть так оставила. Для кого бережет – непонятно, никого у нее родственников нет, одинешенька на белом свете.

– Сказки рассказываете.

– Не верите, ну и не надо. Вижу, не очень Вам старухины тайны интересны. Но и другие, помоложе и покрасивее тоже скрывают кое-что. Та же Лидия. Ага, вижу, глазки-то загорелись, Лидия больше интереса вызывает. Но не скажу, сами, коли надо, вызнавайте.

– Не любитель я чужих секретов.

– Да полно! Чужие секреты все любят, да только не все признаются. Из чужих секретов при случае и пользу извлечь можно.

Я решил, что пора сменить тему и спросил:

– Послушайте, почему мне кажется, что я Вас где-то видел?

– А может, и вправду видели? – Он хитро улыбнулся.

И действительно, как я сразу не понял, ведь он один в один похож на нашего школьного учителя физкультуры! Он сделал какую-то гримасу, и с тем же самым лицом стал вдруг директором рекламного агентства, а потом и вовсе превратился в актера Валентина Журавлева.

– Ладно, хватит, – сказал он, откидываясь на спинку дивана. – Устал. Вы отдыхаете, а я между тем работаю. Вы, кстати, кофей обещали.

Я отошел к плите, сварил кофе и разлил его по чашкам. А когда обернулся с чашкой в руке, его уже не было.

Исчез. На столе остался только дурацкий договор. Перечитав его несколько раз, я так ничего и не понял.

х х х

Утром, часа за два до того, как я обычно просыпаюсь, то есть в рань несусветную позвонил Валька.

– А знаешь, я был не прав, мы нашли общую концепцию.

– Ты о чем?

– Ну, Сам согласился в основном с моей трактовкой. Ты что, не въезжаешь?