– Сам на репетиции, – сказала она, – там все уже на финише. Реально, пойдем в зал, а то можно к Лидии, она тоже хотела с тобой что-то перетереть.

Я выбрал Лидию, и не только потому, что перспектива провести с ней некоторое время отнюдь не казалась мне неприятной. Предварительная беседа могла помочь хоть как-то сориентироваться и подготовиться к встрече с Самим.

В маленьком кабинете места хватало только на письменный стол, два кресла и тумбочку, на которой стоял букет темно-красных, почти черных роз.

Их аромат мешался с тонким запахом дорогих духов.

Сидевшая за столом очаровательная деловая женщина мило улыбнулась. К моему удивлению, она помнила, как меня зовут. Но я быстро сообразил, что обольщаюсь понапрасну, помнила вряд ли, скорее посмотрела на титульном листе, передавая мое произведение Замыслову. Но все равно было приятно услышать:

– Александр Леонидович, проходите, пожалуйста, садитесь. – Она показала холеной рукой на кресло, – Даша, принеси нам кофе и можешь быть свободна.

Дашка, непонятно почему вбившая себе в голову, что ей удастся присутствовать при нашем с Лидией разговоре, обижено дернула плечом и вышла. Судя по тому, что она вернулась через две минуты с двумя чашками и сахарницей на подносе, кофе был растворимый, и готовила она его где-то в соседней комнате. Растворимый я не люблю, вернее, меньше люблю, но сейчас было не до того.

– Анатолий Петрович просил извиниться, он задерживается на репетиции, – говорила между тем Лидия, – но я тоже читала Вашу пьесу. Даша, спасибо, можешь идти. Вы, наверное, знаете, мы стараемся привлекать молодых авторов, нам нужны новые имена. Ваша пьеса нас заинтересовала. Конечно, не все получается сразу, но есть материал, с которым можно работать.

На этот раз я не чувствовал скованности. В конце концов, меня пригласили, во мне заинтересованы. Вот и зеленоглазая дама, в легких каштановых волосах которой отливает золотом лучик осеннего солнца, говорит, что в пьесе что-то есть.

– Хотелось бы конкретнее, – я закинул ногу на ногу. – Простите, у Вас можно курить?

– Курите, и меня можете угостить. Я своих не держу, чтоб не соблазняться слишком часто, но после кофе – с удовольствием. – Она достала из стола пепельницу. А конкретнее Вы будете говорить с Анатолием Петровичем. У него свои соображения.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет быстрым шагом вошел Сам. Глаза его метали молнии, Подойдя вплотную к столу Лидии, он загромыхал:

– Черт его знает что! Журавлев сажает весь спектакль! Темперамент на нуле! А Ваша любимая Комкова? Тощая, как жердь, а двигается, как два слона!

Лидия спокойно посмотрела на него, из чего я сделал вывод, что подобные эскапады – вещь обычная, и сказала:

– Не преувеличивайте, Анатолий Петрович, репетиции ведь только начались, все притрется, все станет на свои места. А Вас, между прочим, гость дожидается.

Он повернулся и посмотрел на меня так, как смотрят на вдруг возникшую нежелательную помеху. Но через несколько секунд взгляд его стал осмысленным, он, очевидно вспомнил, что приглашал меня на это время. Я встал ему навстречу.

– Гость? Ах, да, конечно! Александр Иванович, кажется?

– С Вашего позволения, Леонидович.

– Извините великодушно. – Он пожал мне руку и сел во второе кресло, развернув его таким образом, чтобы оказаться напротив меня. Я решил, что стоять дальше нелепо и тоже сел.

– Речь идет о Вашей пьесе, не так ли? Давайте сразу о сути, не люблю ходить вокруг да около. Я, пожалуй, готов ее поставить. Тем более что за Вас ходатайствовали. Но… – он сделал долгую паузу. – Одно дело текст, который читается дома в уютном кресле под торшером, а совсем другое – сцена. Действия не хватает, энергетики маловато, хотя есть магнетизм, есть характеры, но не всегда до конца прописаны. Впрочем, это дело поправимое.

– А кто ходатайствовал? – глупо спросил я. Он поморщился.

– Ну, вы сами должны знать. Большой человек. Но оставим это. Давайте договоримся так. Вы походите на наши спектакли, на репетиции, поймите стилистику театра. А потом поработайте с Лидией Степановной, она человек опытный. Кстати, подумайте о роли для Василия Петровича, небольшой, чтобы по силам ему была, а то обижается старик – последнее он сказал, уже обращаясь к Сицкой. В ответ она лишь пожала плечами. Кто такой Василий Петрович я не знал, но решил, что это прояснится по ходу дела. А Замыслов продолжил, глядя уже на меня:

– Я думаю, через месяц мы сможем вернуться к этому разговору. Да, и еще. Надо бы поискать спонсора. Я со своей стороны тоже постараюсь кое-что предпринять.

Такой оборот разговора был совершенной неожиданностью, Я понимал, что Сам имеет для него основания – трудно предположить, что театр живет только на государственные дотации, их, скорее всего, кот наплакал. Но, разумеется, никакого спонсора у меня не было да и быть не могло. Но я легкомысленно решил, что что-нибудь, да придумаю.

– А о каких деньгах идет речь?

– Примерно тысячах о десяти. Не рублей, конечно. Я попрошу коммерческого директора подготовить смету.

Лидия поставила подпись и печать на кусочке картона и протянула его мне.

– Это пропуск в театр. Приходите в любое время. Мой телефон Вы знаете.

Телефона я не знал, но решил, что спрошу у Дашки.

Я вышел от Сицкой порядком ошарашенный. В вестибюле меня догнала Дашка.

– Ну, как?

– В двух словах не расскажешь.

– Все будет в ажуре. Ему звонил кто-то от Губернатора. Реально, я сама подзывала.

– И что говорил?

– Я слышала только, что Сам отвечал. Но он даже встал, блин, когда разговаривал.

Посмотрев на часы, она добавила:

– Мне надо бежать, блин. Сейчас он кофе захочет, а потом пошлет в буфет за бутербродами.

Очевидно, я все-таки нуждался сегодня в собеседнике, желательно в таком, который бы больше был слушателем, потому что неожиданно для себя сказал:

– Заходи вечером, поговорим.

– Заметано, часов в шесть, – обрадовалась Дашка. – Что-нибудь купить?

– Не надо. Я сам.

Перед тем, как уйти из театра, я, решив, что надо перекусить, зашел в буфет. Мне не столько хотелось есть, сколько не хотелось уходить, в самой атмосфере театра было что-то завораживающее. По пути меня обогнал, даже не заметив, быстро и шумно двигающийся Замыслов, погруженный во что-то свое. Буфет был почти пуст, только в углу сидели, тихонько перешептываясь, две молоденькие девушки, да у стойки бара стоял высокий, с выпирающими через пиджак лопатками, но все еще величественный старик. Выпив рюмку водки и отглотнув из стакана томатного сока, он повернулся, чтобы уйти, и мы с ним чуть не столкнулись. Из-под высоко поднятых бровей на меня смотрели выцветшие, ничего не выражающие глаза в сетке старческих морщин. Отшатнувшись и вытянув вперед обе руки, как бы отстраняя меня, а то вдруг окажусь слишком близко, он изумленно спросил:

– Кто это? Я Вас не знаю!

Я хотел, было, сообщить, что тоже его не знаю, но интуиция вовремя подсказала: это будет выглядеть, как если бы я стал есть в гостях руками, вероятно, не знать его было неприлично. Девушки в углу захихикали. Освобождая ему дорогу к дверям, я молча отступил в сторону.

Расплачиваясь за чашку жидкого кофе и подсохший бутерброд, я не удержался и спросил у буфетчицы о высоком старике.

– Не знаете? – удивилась она. – Это же Василий Петрович Стешкин, живая легенда, старейший актер театра.

Так это для него надо придумать роль в пьесе! Но ничто подобное в мое произведение не вписывалось, среди героев не предусматривалось людей его возраста. Это было похуже благообразной пожилой дамы, преследовавшей меня в романе. Однако ничего не поделаешь, что-то придется выдумывать.

Не успел я расположиться за столиком, как ко мне подсел Валька. Полное уныние на его обычно оживленном и добродушном лице было, вероятно, результатом недавнего разговора с режиссером. Порывшись в карманах и ничего там не обнаружив, он обратился ко мне:

– Возьми мне пару бутербродов и сто грамм, за мной не заржавеет.

– Пойдем, поможешь

Я взял сто грамм заодно и себе, и когда мы снова сели за стол, спросил:

– Что стряслось?

– Да понимаешь, впервые Сам пробует меня на главную роль, а я ее заваливаю. Вообще-то дело в том, что мы расходимся в трактовке образа. Ладно, давай!

Он выпил одним махом и откусил от бутерброда. Поставив стакан, он посмотрел на дно, вероятно, подумав, не повторить ли, но решил, что не стоит.

– А Замыслов действительно гениальный режиссер, или это миф?

– Гениальный, и еще как! Только упрямый очень, если что в голову вобрал, с места не свернешь. Другие, может, не такие гениальные, но тоже имеют право на свое прочтение.

Мне не хотелось вникать в ситуацию, мысли были заняты собственными делами, и я спросил:

– Но, может, не прав ты?

Валька задумался, наморщив нос.

– Может, только я ведь тоже упрямый.

Я с удивлением посмотрел на приятеля, мне он никогда не казался упрямым, скорее, наоборот, слишком мягким.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Попробую убедить. Или найти компромисс, хотя не хочется. Впрочем, это не важно, он скорее всего снимет меня с роли. А может быть на репетициях делать, как он говорит, а потом на премьере сыграть по-своему? – В глазах у Вальки сверкнул огонек. – Но выгонит ведь! – Он встал и снова порылся в карманах.

– У тебя не найдется рублей триста, а то нам зарплату задерживают, послезавтра обещали выдать.

Я достал деньги.

– Только ты не напивайся очень-то.

– Да какое, я сегодня занят в «Доходном месте».

Валька был явно не в форме, и ему хотелось общения. Надо бы посидеть с ним, выпить еще по пятьдесят и хотя бы выслушать его, а я даже не поинтересовался, о какой роли идет речь. Оправдав себя обилием собственных проблем, я попрощался с приятелем и тут же забыл о нем.

ххх

По дороге домой я зашел в магазин, купил шампанского, а потом подумал, и купил водки, все-таки как-никак, а было что отметить. Еды я тоже купил, даже икры и конфет для Дашки. Когда у меня есть деньги, я становлюсь щедрым. Будь я богатым, наверняка дал бы денег на постановку пьесы талантливого, почти молодого автора. Но я богатым не был. И среди моих знакомых не водились ни олигархи, ни банкиры, ни нефтяные магнаты.

Интересно, кто все-таки звонил в театр? Я подозревал, что кто-то из старых приятелей моего папаши, больше просто некому. Отец когда-то работал в обкоме партии на высокой должности. Некоторым его бывшим сослуживцам удалось удачно вписаться в демократическую жизнь и продолжить карьеру уже под новым знаменем. Отцу не удалось, и он стал деканом философского факультета в пединституте. Но отношения поддерживались, иначе он и деканом бы не стал, тем более, что философом никогда не был, вряд ли его сделала таковым законченная в свое время Высшая партийная школа. А сейчас он попросил походатайствовать за сына-неудачника. И заодно выяснить, действительно ли этот сын графоман, или все-таки подает какие-то надежды. Но если папаша нашел ходатая, может быть, найдет и спонсора?

Мобильный у меня был отключен за неуплату, и, едва войдя в дом, я бросился к телефону. Отец оказался на месте. Я был взвинчен и задал вопрос напрямик:

– Это с твоей подачи кто-то звонил в театр?

– В театр? А зачем? Что случилось?

– Какой-то высокопоставленный деятель звонил режиссеру и просил прочитать мою пьесу.

– И он прочитал? Ему понравилось?

– Да.

– Это не с моей подачи, я никого не просил. Ты бы заехал, рассказал, как дела, мама скучает.

– Заеду в субботу, – сказал я и повесил трубку.

Так кто же все-таки звонил? И что все это значило? Я с самого начала гнал от себя мысль, что все это каким-то образом связано с давешним утренним визитером, но она постоянно выплывала откуда-то из глубин подсознания. Мысль эта пугала, и в то же время делала реальными мои надежды.

Я сел на диван и начал вспоминать, что было в то утро. Ну, конечно же, я задремал на этом диване. И мне приснились два дурацких сна. Сначала про визитера, а потом про Вальку и лебедей. А недопитый кофе и звонки в дверь, а оставшаяся после гостя грязная чашка – это тоже было во сне, или все-таки наяву? Похоже, что наяву. Тогда, значит, кто-то приходил и с кем-то я говорил. Но никого другого я не помню. Значит, приходил все-таки он. Что он там намекал про успех и улучшение благосостояния? Мысленно я уже видел свое имя на афише и слышал аплодисменты после премьерного спектакля, представлял речи в свою честь на банкете, сияющих гордостью родителей, многочисленные поздравительные звонки утром, и уже невозможно было от всего этого отказаться. И что-то подсказывало, что спонсор появится.

Но пока появилась только Дашка в полной боевой раскраске. Мы быстро накрыли на стол, и я разлил шампанское по бокалам. Сделав несколько глотков, Дашка отставила бокал. Она постоянно облизывала губы, что было у нее признаком волнения, ее руки с переливающимися всеми цветами радуги ногтями слегка дрожали. Хоть мы и договорились что-то обсудить, но обсуждать, собственно, было нечего, по поводу сегодняшней встречи в театре и предшествовавшего ей звонка все было сказано. Смешно думать, что она может помочь найти спонсора, а про визитера я ей рассказывать не собирался, как, впрочем, и никому другому. Мы молчали. Я долил Дашке шампанского и наполнил свой бокал.

Что-то между нами происходило. Я впервые смотрел на Дашку не только как на забавную девчонку, которая хоть и раздражает порой, но все-таки мне симпатична, а как на влюбленную женщину, которая хочет со мной близости. И женщина эта была достаточно привлекательна, хотя я отдавал себе отчет, что не люблю ее и никогда не полюблю. Но если бы не мысль, что она девственница, и не боязнь последствий, я бы не без удовольствия провел с ней сегодняшнюю ночь.

– Даша, скажи мне честно, у тебя был кто-нибудь?

Дашка густо покраснела и опустила глаза, что совершенно не вязалось с ее обликом королевы провинциальных дискотек.

– Нет.

– Что, у вас в Козельске такие строгие нравы? – наверное, только в глубинке, а, может быть, в одном единственном Козельске в наш развращенный век возможно такое явление, как Дашка.

– Не знаю. Не нравился никто. Был один, женихом считался, но я за него не пойду.

– «Быть девой – быть во власти ночи,

Качаться на морских волнах» – продекламировал я.

– Это ты стихи сочинил?

– Нет, но его тоже Сашей звали. Ладно, давай еще выпьем шампанского, и потанцуем.

У меня слегка кружилась голова. Я чувствовал, что пьянею – сказывалось нервное напряжение сегодняшнего дня.

Я включил первую попавшуюся тихую музыку. Правда, танец наш больше походил на объятия. Меня тянуло на цитаты, и я произнес:

– «Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое, женское».

– Это тоже Саша написал?

– Нет, Володя.

– А…

Дашка была теплой, нежной, влюбленной, ее горячая щека прижималась к моей. Я нашел ее губы, или она нашла мои. Как-то само собой получилось, что, когда музыка закончилась, мы оказались на диване. Через некоторое время я сказал:

– Подожди, я постелю.

Пока я раздвигал и стелил диван, Дашка стояла, отвернувшись к окну. У меня мелькнула мысль, что я делаю то, что делать не надо. Но было уже поздно.

– Иди ко мне.

Она была трогательна в своей невинности и влюбленности, и я старался быть бережным и ласковым. А она, как заклинанье, повторяла мое имя.

Утром я не сразу вспомнил, почему Дашка с блаженной улыбкой на лице спит рядом со мной. Она открыла перепачканные в синей туши глаза, потянулась и произнесла: «супер!», потом, повернувшись ко мне, продолжила свою мысль:

– Улет! Теперь мы поженимся?

«Дура, – подумал я, – если бы ты спросила об этом вчера, ничего бы не было». Но вслух сказал:

– Давай вернемся к этому разговору позже, когда будет поставлена пьеса и выйдет повесть, тогда будет хоть какая-то материальная база. За счет рекламных сценариев я семью не прокормлю.

Дашка вздохнула.

– А мне по барабану материальная база. Я тебя люблю. Но как хочешь, можно и подождать. Саша, а что, если после сегодняшней ночи будет ребенок? Тогда железно придется пожениться, сто пудов.

– Будем надеяться на лучшее, – не выдержал я, – так, чтобы с первого раза редко бывает, – и подумал, что уж теперь, если что-то подобное повториться, я приму все меры предосторожности.

ххх

Выданный Лидией пропуск означал, что я могу приходить в театр в любое время, и грех было этим не воспользоваться, тем более, что на некоторые спектакли не так уж просто было достать билеты, да и экономия при моем нынешнем финансовом положении не была лишней. В течение двух недель я ходил в театр ежевечернее, добросовестно проникаясь его стилистикой. Правда, сидеть приходилось на приставных стульях, но проникаться это не мешало.

Мне удалось попасть на долго ожидаемую всеми поклонниками «Замысла» премьеру новой постановки Гамлета, на которую даже с пропуском нелегко было пробиться. Я пристроился где-то в районе третьего ряда, у самой правой стены, и видел противоположную часть кулис, откуда, по большей части и выходили актеры. Но это не отвлекало, даже интересно было наблюдать секунды, предшествующие выходу на сцену: кто-то торопливо крестился, кто-то, прячась от бдительного ока пожарных, делал последнюю затяжку в кулак, прикрываясь полой плаща, или что-то шептал про себя, зажмурив глаза, актриса, играющая Офелию, торопливо засовывала в рот кусочки шоколада.

Первые сцены прошли безукоризненно. Все ждали появления Призрака. И, наконец, он появился, но не из-за кулис, а откуда-то ниоткуда, словно отделился от темных стен замка. Потянуло могильным холодом. Сцена почти полностью погрузилась во тьму, прожектор высвечивал только заржавелые латы и шлем с перьями. Призрак был высок и величественен, почти на целую голову выше сына. Зал замер. Гамлет в ужасе сделал несколько шагов назад. Выдержав минуту многозначительной паузы, Призрак загробным голосом произнес:

– Три и два – пять, и пять – десять. Сверх того двадцать четвертого легенький клистирчик, подготовительный и мягчительный, – Призрак остановился, понимая, что происходит что-то не то, и, помолчав, неуверенно продолжил, – чтобы размягчить, увлажнить и освежить утробу вашей милости… – Он потерянно замолчал.

Горацио и Марцелл, которым надлежало удалиться, и сам принц замерли и оторопело смотрели на Призрака. Постояв немного, он понуро, тяжелой поступью, отступил за кулисы. Со своего места я видел, что за кулисами происходит какая-то жизнь, и довольно бурная, мелькнуло гневное лицо Замыслова, потом на сцену быстрым шагом вышел некто, тоже высокий и довольно громоздкий, закутанный в черное. Подойдя к Гамлету, он откинул руку в сторону и громко, произнес:

– Ну и времена настали! Даже среди призраков завелись шуты! Не принимай его всерьез, но вверься всей душою и выслушай отца. Я – твой отец.