Цитаты из книг автора «Наталья Павлищева»

– Я кусок ровно на три части поделил, да еще из наших с Женькой суп сварил. Где я вам еще возьму? Но старик не слушал, он что-то пытался сообразить. Юрка метнулся к буфету, схватил карточки, протянул одну Егору Антоновичу:– Вот, сами получайте! Я больше не буду, чтобы не обвиняли.Егор Антонович взял карточку, подслеповато вгляделся в цифры, растерянно посмотрел на Юрку, снова в карточку и хриплым голосом поинтересовался:– Норму урезали, что ли?– Нет, наоборот, повысить обещали.– А вот так, – старик показал карточку, – давно?– Давно, с 20 ноября. Что ж я вас обманывать буду, что ли?Егор Антонович без сил опустился на край Женькиной кровати, та поспешно отодвинулась.– Значит, она мне свой паек отдавала? Потому слабела? – прошептал старик. Его руки с карточкой дрожали.Женя поняла, что была права, в семье Бельских ел только Егор Антонович. Он даже не подозревал, что норма давно уже 125 граммов на иждивенца.Старик ушел в свою комнату, и оттуда донеслись рыдания. – Лиизушкаа… Лизааа… Зачем?

Елизавета Тихоновна умерла незаметно, просто похолодела, и все. Последние дни она с трудом поднималась, чтобы взять принесенный Юркой и Женей хлеб и глубокую миску супа на двоих с мужем. Раньше суп на всех варил под присмотром Станислава Павловича Юрка, Женя помогала. Особых сложностей в этой кулинарии не было – в горячей воде растворяли кроме хлеба все, что находилось в доме. Этого всего с каждым днем становилось все меньше.

Ладожская трасса становится воистину Дорогой жизни. В этот день по ней завезено в Ленинград почти 800 тонн продовольствия. Не случайно в постановление Ленгорисполкома об организации детских новогодних елок, принятое 23 декабря, включен пункт о том, что маленьких участников этих торжеств разрешается кормить обедами «без вырезки талонов из продовольственных карточек». Был в постановлении еще один специфически блокадный пункт: «Организация новогодних елок допускается в помещениях, обеспеченных бомбоубежищами на количество детей, присутствующих на елке». Для организации новогодних елок создана специальная комиссия.

И вот еще сообщение: с 25 декабря увеличивают нормы по карточкам! Главное – хлеб, его будут давать даже иждивенцам по 200 г вместо нынешних 125! Про крупы и все остальное не вспоминали, эти карточки трудно отоварить, разве что использовать в столовых, а вот хлеб… двести граммов вместо ста двадцати пяти – чуть не в полтора раза больше! Это же почти объедаловка получалась.

На улицах все больше пеленашек – умерших, которых родственники не в состоянии похоронить в гробу. Таких просто заворачивают в простыни или покрывала, перевязывают веревками на шее и ногах, чтобы не разматывалась обертка, и тащат на саночках, кто куда – кому кладбище ближе, туда, а кто-то и вовсе только до ближайшего морга.

Кусочек дуранды Станислав Павлович измельчал, а потом на сковороде проваривал вместе с сушеной малиной, отвар вместо чая пили, а остаток высушивали на печке и резали на небольшие кусочки. До чего же получалось вкусно! Никакие довоенные шоколадные конфеты не могли сравниться.

Как не сойти с ума матери, которой приходилось урезать и без того скудную еду одному из своих детей, чтобы чуть посытней накормить более живучего, которого еще можно спасти? Матери выбирали жертву среди своих собственных малышей, чтобы не погибли все, чтобы хоть кто-то остался. Еще чаще они не ели сами, хотя это было худшим решением, ведь за смертью матери следовали смерти детей. Ка

Все давно знали, что если снаряд свистит, то перелет, беда кому-то другому, но если шипит… берегись! Этот шипел, причем противно, словно злой рассерженный кот. Очередь невольно отшатнулась, даже не успев осознать, что происходит. Снаряд был не очень большой, это не фугаска или тяжелая мина, но его хватило, чтобы лошадь длинно хрипло заржала и завалилась на бок, переворачивая сани с хлебом и заливая снег вокруг кровью. Возница тоже уткнулся в сугроб лицом, как-то странно вывернув руку. И вдруг грохот теперь уже дальних разрывов перекрыл голос не боявшегося тюрьмы старика:

смертью матери следовали смерти детей.

Они уже так часто видели смерть вокруг, что перестали ужасаться, только замечали, и все. Это не бесчувственность, не равнодушие, это попытка мозга защититься от страшного, слишком страшного, чтобы его можно было осознать и оплакать. Те, кто не защищался, сходили с ума.