Цитаты из книг автора «Наталья Кочетова»

Голос его был бесцветный, безразличный. Казалось, его нисколько не тронул мой звонок, и его абсолютно не беспокоило то, что он нарушает наши договоренности. Его отнюдь не интересовало, что я с этой долбанной болезнью потеряла уже черт знает сколько времени, и по его вине теперь потеряю еще больше. Его не волновало, что опасность с каждым днем подбиралась ко мне все ближе и ближе. Его это не касалось. Ему до этого не было дела. Он был занят. И ему было плевать на мои проблемы. Я даже не успела что-либо добавить, он просто сбросил вызов. Он не стал слушать. Да и зачем? Ему было плевать на меня.

Что я должна дать себе еще немного времени. Я должна подождать. Но сколько? Разве у меня было столько? Мне казалось, что еще немного, и я потеряю Игната. И если я потеряю его, то меня уже ничего не спасет. Он был моим маяком, моим якорем, он был единственным человеком, благодаря которому мне хотелось двигаться вперед. Он делал меня сильнее, рядом с ним я оживала, ему мне хотелось улыбаться, к нему хотелось идти, с ним хотелось говорить, к нему прикасаться… Но я не могла. Я не находила в себе сил и храбрости, я не знала, как с ним объясниться, какие найти слова. Он бы все понял, да, он бы дал мне время, чтобы привыкнуть, он бы не давил и ни на чем не настаивал. Я уверена, с ним было бы легко. Если бы только я смогла ему объяснить… Но этого я не могла. Я не знала, что сказать, чтобы не оттолкнуть, не вызвать отторжения, неодобрения, жалости, и прочих ненужных чувств. Я прокручивала в своей голове сотни возможных вариантов, но ни один из них в моих воображаемых беседах не заканчивался ничем хорошим. В каждом из них в конечном счете я теряла Игната. Я теряла его, и все цвета снова меркли. И моя жизнь снова превращалась в бессмысленное существование. Я не хотела снова возвращаться в свое унылое серое ничто. Слишком долгий и тяжелый путь был проделан для исцеления. Слишком много усилий приложено. Я не могла отступить.

Память, как воспаленная рана, больно заныла, подсовывая мне образ Игната и кадры того вечера, того несостоявшегося поцелуя. Поцелуя, который мог бы все изменить. Который мог бы помочь мне начать все заново, переступить черту.

А может быть как раз три дня назад, после ее первого прикосновения? С того самого момента, когда она впервые протянула руку и осторожно, почти благоговейно коснулась моего лица. Когда я позволил подушечкам ее пальцев проводить по линии челюсти, по щеке, вверх, против щетины, против моего отталкивающего уродства, против убеждений, стереотипов и вообще всего того, что я знал об этом мире. Ее взгляд, ее слова, ее прикосновения. От того, что я не могу выбросить из головы воспоминания, хочется шибануть себя головой о стену. От того как мой мозг тщательно записал все это, хочется пустить себе пулю в висок, вышибить нахрен этого предателя. Я помню каждый вздох и каждое касание. – Ты даже не догадываешься, какой ты? – Снова воспроизвожу в памяти ее образ, и то, как эти слова еле слышно произносят ее губы, пока зачарованный взгляд скользит по моему окаменевшему лицу. А меня от каждого прикосновения полосует по нервам. Будто дотрагивается и режет, кромсает лезвием. И голос ее обволакивает, пьянит, туманит разум. Влечет непреодолимо… Мы, черт возьми, даже не коснулись губами. Были близки к этому, но нет. Она вовремя опомнилась и отшатнулась. Вот теперь было правильно. Вот к этому я привык. Страх. Страх в глазах при взгляде на мое лицо. Спасибо, хоть не отвращение. Подобные взгляды были мне привычны, но никогда не причиняли такой тупой саднящей боли. Зачем она все это делала? Зачем говорила те слова? Зачем дала повод думать, что я могу ей на самом деле нравиться? Зачем позволила оказаться так близко? И на хрена, на хрена все это сидит теперь в моей голове так плотно, словно гвоздь, намертво вбитый в череп? И когда меня отпустит? Должно же отпустить в конце концов? Сумею ли я прийти в себя, взять себя в руки, и не скулить как побитый щенок, когда она снова появится здесь, в этом зале? Смогу ли я и дальше ее тренировать? Хватит ли мне месяца, чтобы излечиться от этой чертовой неизученной болезни?

Не знаю, наверное со стороны нормальному адекватному человеку показалось бы, что ничего такого уж страшного не произошло. У меня же было ощущение, что она просто взяла и раздавила меня, как давят, и даже не замечают этого, ползающих под ногами букашек. Казалось, я реально чувствовал, как ломаются кости, лопаются легкие, и рвутся мышцы, как внутренности затапливает густой теплой кровью. Мне не было бы так паршиво, если бы она просто меня оттолкнула. Это не беда, я привык к страху, отвращению, унизительной жалости и вежливому игнорированию со стороны окружающих. Но она так смотрела… Она смотрела так, будто действительно верила в свои слова, будто я и правда хорош собой, будто я и правда какой-то там особенный. Если бы она не дала мне повод думать, что я ей действительно нравлюсь, я бы чувствовал себя иначе. Меня бы не захлестывало от злости, с которой я не могу справиться даже спустя три дня. Я бы не сходил с ума от непонимания, что горело где-то внутри и жглось невыносимо, как спирт, вылитый на открытую рану. Я бы не прокручивал события того вечера, ежедневно, кадр за кадром, от которых сердце каждый раз начинало сходить с ума и биться, как ненормальное.

Я так и не пошел к ней больше. Не смог. Да куда мне? С моим-то слишком впечатлительным мозгом. И не только мозгом. Я не смог. Звонил несколько раз ее врачу, справлялся о ее здоровье, но на большее меня не хватило. Знаю, по-скотски это, учитывая то, по чьей вине она оказалась в долбанной больнице. Знаю, не по-мужски и вообще как-то трусливо. Но я боялся тех эмоций, что порождала её близость. Я боялся их, как боятся пугающую, неизвестную, плохо неизученную болезнь, от которой плавятся мозги, перестает слушаться тело, и в конечном счете на хрен отказывают все тормоза.

Я могла бы поспорить с его отказом, я могла выдержать его злость или грубость, но видеть разочарование в его глазах мне было слишком невыносимо.

– Ты даже не догадываешься, какой ты? – Спросила еле слышно, продолжая пальцами скользить вверх по скуле к виску, еще выше. Трогая рваный рубец, рассекающий густую темную бровь. – Какой? – Сдавленно уронил Игнат, затаив дыхание, из-под полуопущенных век наблюдая за мной. – Красивый. Замечательный… – Ответила шепотом, словно боясь спугнуть эту чарующую атмосферу зарождающегося доверия и… чего-то еще, чего-то намного более важного. – За всем этим скрывается нечто большее чем шрамы… Понимаешь?.. История, которую ты пережил. Которая не сломала тебя. За этими шрамами… Сила… – Я прерывисто вдохнула воздух через рот, и еще тише добавила. – И настоящая красота…

– Ты смеешься? – Ледяным тоном спросил Игнат. – Нет. – Тут же воскликнула я, немного растерявшись от резкой смены его настроения, но сразу же взяла себя в руки и поспешила объяснить. – Ты… ты необычный. Особенный. Очень… фактурный. Глядя на тебя… – Я нахмурилась, пытаясь подобрать слова, но это было довольно сложно, ведь я привыкла измерять красоту ощущениями. Однако я чувствовала, сейчас мне было очень важно объяснить Игнату свои мысли доступно, чтобы не испортить все еще больше. Чтобы не потерять его. Не потерять те хрупкие, добрые отношения, что сложились между нами. Я смотрела на Игната, стараясь вложить в свой взгляд все свое искреннее восхищение, всю свою доброжелательность и теплоту. Как же он не понимает… Почему он не видит того, что вижу я? Почему не осознает своей исключительности?

– Почему ты рисуешь… меня… так много? – Краска прилила к его щекам, но он все же поднял на меня взгляд. Я выдохнула, заставляя себя расслабиться. Растянула губы в легкой улыбке и просто ответила, слегка пожав плечами: – Ты… красивый.