Цитаты из книг автора «Наталья Кочетова»

Мне сегодня хотелось улыбаться. День был очень теплый, просто удивительно теплый, как для начала ноября. В просвете между облаками, ярко светили солнечные лучи, заставляя свежую краску на стене играть цветными переливами, и мне казалось, что и в моей жизни наконец появляется свет и начинают играть краски. Мне хотелось творить, руки так и чесались, и мне хотелось улыбаться. Просто так без причины. Мне хотелось улыбаться Игнату.

У нее получалось. А у меня вот нет. Я даже дышал через раз. Это было чертовски тяжело: прикасаться, чувствовать тепло ее хрупкого тела, чувствовать запах ее волос, когда мне приходилось в очередной раз прижиматься к ней сзади. Я пытался сосредоточиться на выполнении упражнения, но никак не мог отключить эту долбанную восприимчивость и абстрагироваться. Я закончил тренировку досрочно, под конец совсем уж разочарованный в себе.

– Да что с тобой такое? – сквозь зубы процедила девушка. Если бы я знал, Пришелец. Если бы я знал. Злость. Обида. Ненависть. Ревность. Недопустимые эмоции. Бред. Каша в голове. Каша в душе. Это отчаянно неправильно – то, как я реагировал на нее. И то, как она мне нравилась, и то, как в равной степени я на нее злился. За эту ее красоту. И за то, что такому, как я, никогда не прикоснуться к подобной красоте. За то, что на ее фоне я выгляжу еще большим уродом, чем есть на самом деле. Да за все. Дерьмо со мной, Пришелец. Абсолютное и безвозвратное.

Так, возьми себя в руки – сказала себе строго. Это просто. «Сходим куда-нибудь?», «Выпьем кофе?». Простые слова. Просто сказать и все. Дело сделано. А там… вдруг он откажется?..

Мне удается разорвать пелену этой тишины лишь спустя несколько дней. Но жалею я об этом довольно быстро. Первый раз – когда смотрю на себя в зеркало. Второй – когда встречаю брата и вижу в его глазах ненависть.

Она была права. Мы держались за старое. И не хотели жить с тем, что теперь имели. Потому что это тяжело: понимать, что у тебя было все, но из-за одной глупой ошибки, это все исчезло. Ваня мог бегать, мог выигрывать свои марафоны, получать медали. Я… со своим прежним лицом я мог бы обаять Пришельца, я мог бы попробовать. Черт возьми, да, я мог бы… Тогда ей не пришлось бы из жалости ко мне врать придурку-Соколову о том, что она моя девушка. Тогда это могло бы быть правдой… Все могло бы быть по-другому. Мы могли бы так много. И Ваня, и я. А что мы можем теперь – Хромой и Урод? – Ничего. Только жаловаться на жизнь и страдать. Надо же, как бывает, всего одна ошибка – и жизнь под откос. Всего одна секунда – и мы – больше не мы.

– Кажется, он ответил тебе на этот вопрос. – Сказала я сквозь зубы, и даже подалась немного вперед. Меня крыло от злости. Меня несло. Я сузила глаза и подошла ближе. – Разве ты не слышал? Ох, ну да… ты же сбежал. – Протянула в издевательской манере. – Обделался от страха и сбежал. Недослушав. – Цокнула языком с фальшивым сожалением. Улыбка пропала с лица парня. Он растерялся от резкой смены моего настроения и неожиданного, даже для меня, напора. – Ты че? – Только и смог произнести этот идиот. – Ниче. – Насмешливо перекривляла его я. – Франкенштейн, да? А ты себя-то в зеркало видел? – Продолжала я напирать, кажется, даже получилось брезгливо скривиться. – Зависть – плохое чувство, мальчик. – Выплюнула с высокомерием. – Тебе никогда не сравниться с Игнатом, ты же это понимаешь. Да? – С презрением оглядела его с ног до головы, и намеренно задержавшись взглядом в районе ширинки, многозначительно добавила. – Ни в чем. НИ В ЧЕМ, малыш.

– Почему? – Искренне удивился парнишка, и, хохотнув, добавил – Ты же не хочешь сказать, что ты, и правда, с Франкенштейном? – С кем? – Автоматически переспросила я. Недоуменно захлопала глазами. А через секунду мне стало просто физически больно от того, что я поняла: это они такое прозвище Игнату дали. Так они называют его между собой. Вдох застрял где-то в горле, от накатившего возмущения даже оцепенение спало, и мой страх испарился. От негодования, кажется, я потеряла все слова и могла только стоять и во все глаза пялиться на парня напротив. А затем внутри вдруг стало подниматься давно забытое ощущение. Я так давно его не испытывала, что не сразу смогла идентифицировать. Злость. Жгучая, тяжелая. Она ползла по позвоночнику вверх, выше и выше. Жужжала на языке и жглась, и мне тут же захотелось выплеснуть ее ему в лицо. Содрать с него эту мерзкую насмешливую полуулыбку, да так, чтобы он никогда больше не смог так улыбаться.

Психолог, услышав мои слова, сжал челюсти, напряженно глядя на меня. Затем едва заметно кивнул, будто принял что-то к сведению, отвел взгляд и задумался. Он думал, не говоря ни слова несколько долгих минут, затем, сел за свой стол и сцепил руки в замок. – Значит так. Об этих письмах ты расскажешь маме. – Строго начал мужчина, я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал мне вставить и слова. – Более того, твоя мама наймет хорошего юриста. С этими письмами он пойдет в суд и выбьет ограничительное предписание – запрет вести переписку, телефонные разговоры и вообще каким-либо другим образом контактировать, преследовать или разыскивать тебя, даже через третьих лиц. Я, в свою очередь, напишу заключение о том, что контакты с этим человеком несут непосредственную угрозу твоему психологическому здоровью, а возможно, и жизни. Кроме того, необходимо будет подать ходатайство на запрет приближаться на определенное расстояние к месту жительства, учебы, работы и прочих мест, которые ты часто посещаешь, после его освобождения. Это понятно? Я медленно зачарованно кивнула. – Я сам поговорю с твоими родителями, и, если потребуется, с полицией. Все это необходимо прекратить. Я снова кивнула, чуть ли не с восхищением глядя на человека, сидящего через стол. От того, каким собранным и уверенным он выглядел, от того как он твердо чеканил каждую фразу, я окончательно пришла в себя. Мой страх отступил, спрятался куда-то далеко вглубь, напуганный твердой непоколебимостью мужчины. И оттого, что его план казался таким простым и одновременно решительным, мне почему-то хотелось плакать. Я смотрела на мужчину и вдруг поняла, что вот прямо сейчас проникаюсь к нему какой-то хрупкой дочерней нежностью. Я вдруг почувствовала себя кем-то вроде маленькой и слабой девчушки, рядом со взрослым и сильным человеком, который решит все мои проблемы и заслонит от всех невзгод и поняла, как мне этого не хватало. Как мне необходима была эта защита. Как необходим был кто-то с холодной головой, решительный, серьезный и грамотный. Мои родители не смогли мне этого дать. Мама, погрязшая в своем чувстве вины, в своих истериках и неврозах, сама нуждалась в поддержке. А отец… У нас никогда не было близких отношений, а после случившегося он и вовсе стал избегать меня. Не зная, как ему со мной себя вести, что говорить, испытывая хроническую неловкость, просто с головой ушел в работу. Единственным жестом поддержки с его стороны было – без лишних обсуждений и промедлений покинуть наш старый дом, в котором я больше не могла находиться, и перевезти нас жить в квартиру. Мои родители не смогли мне дать защиту, поддержку и опору. Но это не значило, что ее нельзя было найти где-то еще. И теперь я жалела лишь о том, что раньше не позволила себе хотя бы попробовать доверять людям, желающим помочь.

– Полина? Все в порядке? – Вдруг услышала голос у себя за спиной, и этот голос, именно этот голос, позволил мне наконец сделать полноценный вдох. Поборов оцепенение, я медленно повернула голову. Игнат стоял и хмуро взирал на пару, что стояла напротив меня. Я смотрела на его могучую фигуру, и, не знаю почему, но что-то внутри меня щелкнуло и отпустило. Я сглотнула, ощутимо расслабляясь и, стараясь выровнять сбившееся дыхание, расправила плечи. – Я… да… Спасибо, все хорошо. – Сказала ему и почувствовала, как губы сами собой слегка растягиваются в благодарной улыбке. Он внимательно посмотрел на мое лицо. – Точно? – Переспросил недоверчиво нахмурившись. – Да. – Ответила, глядя прямо в его глаза и снова повторила со всей искренностью. – Спасибо. Игнат бросил на пару очередной угрюмый взгляд и, развернувшись, ушел.