Это нечестно, – рыдала по сыну мать,
– Ты ещё маленький Родину защищать…
Был перебит тишиной материнский вой,
Сын улыбнулся с портрета. Опять живой.
Сын говорит: – Не ругай меня, ладно, мам?
Я не хотел умирать, сто чертей врагам!
Так получилось. Да я бы пришёл домой,
Просто фашистам поганым давали бой.
Он говорит: – Я люблю тебя! Очень, мам!
Только и Родину нелюдям не отдам.
Я же, как дед, понимаешь? Опять весна,
И у меня, хоть посмертные, ордена.
Мамочка, – сын говорил, – ты прости мой грех,
Нас было много, Россия – одна на всех.
Он улыбался, как раньше. И луч с окна
Гладил вихры непокорные допоздна.
Слышала каждое слово седая мать,
Ей ли терпенья и горюшка занимать?
Гладила неслуху губы, сходя с ума,
Знала, его Россия – она сама.
Снова о горе споткнётся чужая тень,
Сложится вдвое, её непосилен груз,
Сын не вернётся, хоть сотню крестов надень,
Сын не вернётся, хоть небо прогнётся пусть.
Бездна сбылась материнских её предтеч,
Страхи бесплотны, их трудно зажать в тиски,
Сыну теперь ни состариться и ни слечь,
Не умереть от болячки и от тоски.
Сыну теперь до последних служить времён,
Видишь – стоит безупречный парадный строй,
Слышишь:
– На первый-второй рассчитайсь! Огонь!
Первый – герой, и второй, что за ним – герой…
Сколько вас, мальчики! Спины в одну струну,
Эта шеренга до неба, ей края нет,
Твой-то который, тот видит тебя одну,
Даже седая тень, для него ты – свет.
Но не вернётся, хоть сотню крестов надень,
Он не вернётся, хоть небо прогнётся пусть,
Служба такая, на тысячу лет и смен,
Родине-матери с именем светлым Русь.
В нитки порваны нервы, кровью брызжут форпосты.
Это – наш сорок первый, это – наш девяностый,
Веруй в бога, не веруй, толку мямлить про это,
Если злом, как холерой, захлебнулась планета.
В нём, до дна исступлённом, острова – наши души,
То дрейфуют в солёном, то врезаются в сушу,
Но разбитыми лбами и губами сухими
Повторяем упрямо: мы – твои рядовые.
Мы – твои генералы, синеглазое поле,
Видеть вражьи оскалы нам с тобою доколе?
Нам негоже бояться стоголового змия,
Дальше некуда, братцы, за плечами – Россия!
За неё и за деда! Бог не выдаст, рассудит,
Значит, снова Победа, братцы, милые, будет!
Значит, будет Победа, жаль, что кровью немалой
Рядовых и поэтов, и твоих генералов.
Когда-нибудь закончится война,
Осядет порох на пороховницы
И только ночью изредка приснится
Далёкая окопная луна.
Другая, неподвижная. Пятно
Особого, кровавого оттенка
Я вижу из холодного застенка,
А если не поверишь всё равно,
Тогда имей, пожалуйста, ввиду,
Луна сегодня вовсе не над крышей,
Она пока невыносимо выше,
На страшную окопа высоту.
Как медленно она, как тяжело,
солёным потом, кровью истекая,
плетётся. Милосердие и зло,
любовь и смерть… Война, она такая.
Растёт её кладбищенская падь…
на всех одну даёт прерогативу,
возможность стервенеть и умирать,
когда другому можно быть счастливым.
То падальщиком кру́жит не дыша,
то воет так, что дай валокордину,
то сердце есть и тонкая душа,
то… нет души и сердца нет в помине.
Но одного у брани не отнять,
хоть волком вой от страха и печали,
кладёт на лоб суровую печать
о чести и о личном номинале.
Расскажет всё, до капельки, до дна,
и пустоту повытряхнет, и душу…
будь проклята четырежды война,
она расскажет, как сама я трушу.
Затем ли город мой на край земли
Уселся незатейливой синицей,
Чтоб к югу улетая, журавли
Могли со мной, последнею, проститься?
Когда бывали крылья тяжелы
И плакали холодные туманы,
Я с ними заунывное «курлы»
Кричала безнадёжно и гортанно.
Как сладко быть мне дочерью твоей,
Земля! Искать заманчивое сходство,
Не находить, но всё же, хоть убей,
Не верить в бесприютное сиротство
И надевать платочек золотой,
Ставая под октябрьские вётлы
На цыпочках. Но быть не тем, не той,
А тенью быть, завистливой и блёклой…
Подай же мне, как нищим подают,
Почувствовать фамилией и кожей,
Что мы с тобой хоть капельку, хоть чуть,
Но, слава Богу, всё-таки похожи.
Брызнет огромный пузырь за каёмку,
Квас на окне забродил громко-громко,
Что ему, квасу, далось… Слишком рано,
Пасха нескоро ещё богоданна.
– Ой, куличей напеку, мал да меньше!
Доброй окрошки ведро, вкусной, свежей.
Будет, родимая, всё! Чует сердце!
Вон, воробьи за окном гнут коленца!
Кончилась только б война, чёрт ей в жилу,
Чтобы им там, стервецам, пусто было!
Дай нам, Господь, повторить сорок пятый,
Там, поглядишь, и вернётся сынок в хату,
Женится, дети пойдут, будут внуки, —
Думает мать у окна, свесив руки.
Слёзы не застят глаза, видят дальше,
Чем улетает гроза, видят наших,
Синие-синие, с небом одной масти,
Видят сыночка, и ладно. Уже счастье.
Скрипнет калитка и дрогнет висок тонко,
Только не похоронка!
Май, простылая весна, пруд да поле,
чем тебя, зелёный мой, обезболить,
чем помочь тебе, тревожный, гремучий,
если раны кровоточат и мучат.
Небо белое, а синего – нету,
перепутаны следы от ракеты,
или силы у сестры не хватило,
вот и свежие бинты уронила…
Мне поднять бы – не дотянутся руки,
жаль, уже немолода, близорука,
остаются только рифмы да проза,
вот и мучаюсь дотла, до износа.
Май, суровый мой, кирза да фуфайка,
время душу отдавать не за лайки,
да и нет таких времён, чтоб дороже
они были, чем душа. Не дай, Боже!
Май, простылая весна, пруд да поле,
чем тебя, зелёный мой, обезболить?
Май, бесстрашия и горя – без меры,
век мой страшный,
грозовой,
двадцать первый…
Огненный полёт протуберанца
Мотылька до пепла обожжёт,
И столпятся маленькие агнцы
У небесных створчатых ворот.
Столько будет звонких, непослушных,
Чья неплоть прозрачна и хрупка,
Что устанет щепотью подушно
Осенять Господняя рука.
Не услышит жалобы и стона
(Озоруют, слёз в помине нет),
Но восплачет Отче сокрушённо
В третий раз за пару тысяч лет.
– Отчего же, дедушка, ты плачешь?
Спросит ясноглазый мальчуган,
Вот, бери мой крестик на удачу,
Только не печалься, перестань!
Будет, будет горько плакать Отче,
Льётся стая детская рекой,
Жизнь мальца короткого короче,
Безнадежно страшен род людской…
Не лукавый случай, не соблазны,
Не годов костлявая рука,
А мужей великих и ужасных
Злая воля бьёт наверняка.
И бредут на небо пилигримы
Белых, чёрных, смешанных кровей,
Бесконечно юные отныне,
Но земных правителей мудрей.
Если я оторвусь от тебя как лист,
Хоть как бог красив и как мёд душист,
Пусть мой брат и дед бросят камень вслед,
Пусть утопит дождь и иссушит свет.
Зачеркни, как лаж картотек своих
И автограф мой, и удачный стих,
Пусть сожгут дотла и развеют прах
На семи ветрах, на семи холмах.
Буду пыль и смог, буду снег и грязь,
Умирать сто раз, на тебя молясь,
А когда вольюсь в синь твоих очей,
Не узнай меня и не вспомни, чей.
Тая река свирепая,
Свирепая река, сама сердитая.
Из-за первоя же струйки —
как огонь сечёт.
(из былины «Добрыня и змей»)
Просила мать кровиночку: – На речку не ходи,
извилисты тропиночки у бешеной воды,
да никуда не денешься, опасливы отцы,
безудержные шкодники – мальчишки, сорванцы…
Послушные, пугливые не вертят шар земной,
летали вниз, рисковые, вихрастой головой.
– Храни, Господь, бесчинника! – молилась мать, пока
предчувствиями мучила проклятая река.
Росли сыны, нагрянули лихие времена,
беда невыносимая, а Родина одна.
Смеялся неслух матушкин, прощался поутру:
– Когда тонуть назначено, от пули не умру!
Ах, кабы знать проказнику, что есть одна река,
в которой не настачишься ни щук, ни судака.
Течёт себе, широкая, ни берега, ни дна,
за чёрными осоками лишь смертушка одна,
да не вода – колодина, по чуб, а не по грудь,
течёт река Смородина, назад не повернуть.
Не спит рядовой, не даёт память,
Далёк его бой, а ещё ранит.
Закашлялся в ночь. Как в бою, чуткий,
Последний солдат закурил трубку.
Морщинистый лоб не семи пядей,
Ни гений, ни волхв, так чего ради?
Служака простой, да и то древний,
Далёкой войны до сих пор пленный.
– Служивый, не спи, соберём ужин,
Ты нужен сейчас, ты нам так нужен…
Расскажешь, старик, как оно было,
Откуда бралась у тебя сила?
Давай, набивай самосад туже,
Парням расскажи, как ты там сдюжил,
Как выжил в огне самого ада?
Нам тоже теперь выживать надо.
– Не знаю! – сказал, а в глазах – мука,
Подумал чуток и развёл руки,
– Так я не пришёл, вот такой номер,
Остался, сынок. Там, как все, помер!
Закашлялся, сник. Задремал, что ли?
А может, устал от своей боли…
А может, сейчас он стоит насмерть,
Вернуться с войны не в его власти.
Уснул городок, а в окне искра,
Последний солдат, а враги близко,
Последний герой, а картуз мятый.
Гори, огонёк, у его хаты.
Попало солнце в край ведра,
из тучи стрельнув ненароком,
стоит пустое со вчера
под пересохшим водостоком.
Небесный гром гремел вовсю,
купались птахи в клубах пыли,
весна готовила грозу,
а бабы тесто заводили.
Весне-то что до той войны,
свои дела, сады да Пасха,
поля, как боровы, жирны,
девчонки ждут любви и ласки,
но гром другой гремит уже,
громчей былого вполовину,
а бабы, руки во деже,
костят проклятую вражину
и крестят рот: – Прости, Господь,
язык за грех, терпенья нету…
и заодно частит щепоть
за мир, за наших, за победу,
но в тесто капет слеза,
кулич-то солон будет, видно,
да как же солон, так нельзя!
Уже смеются, хоть обидно.
Смотрел закат из-под бровей,
вещала курица с насеста,
а в балке тёхкал соловей,
Гроза попробовала тесто…
Не бросай меня, малая родина,
ни в столицах, ни прочих обителях,
даже если когда-то обидела
твои вечные тьмы и колдобины.
То пустое! Мы крепкие, здешние,
мы на свежем ращёные воздухе,
здесь любовью живут и надеждами,
и до неба взмывают подсолнухи.
Здесь сыны непокорны по-прежнему,
что ни мать, – то глядит богородицей,
на бечёвке в саду белоснежные
облака улетать не торопятся.
Здесь поётся! Под горькую белую
и без горькой, когда не положено,
а под окнами сладкая, спелая
дозревает под песню смородина…
Здесь такая тоска терриконная
разливается по-над вершинами…
здесь и горе, и правда исконные,
что ни поле – могилка вражиная.
Ты сама-то от века страдалица,
а меня, перелётную, милуешь,
и прощаешь меня, и прощаешься,
моя родина малая, милая.
О проекте
О подписке
Другие проекты