– Какой еще трансформатор! – кинулась к нему тетя Валя. – Петь, ты чего? Мало ли, что они обещают! Они нам за этот новый трансформатор устроят проходной двор.

– Так наш-то старый совсем, – возразил дядя Петя. – Они предлагают поставить новый себе и нам. Это большие расходы. А то однажды без электричества останемся.

– Да накой оно нужно, твое электричество, если дачу продавать придется из-за шума и пыли!

Из толпы выбрались папа с Бабулей. Вид у них был усталый, но, услышав тетю Валю, они сразу взбодрились.

– А детям где гулять, если наш лесок застроят? – начал папа вкрадчивым голосом. – Об этом кто-нибудь думает?

Вкрадчивым голосом папа начинал говорить, когда злился. А уж потом!..

– Да гнать их в шею вместе с трансформатором!

И папа так махнул складной табуреткой, что «пришельцы», окажись они рядом, тут же улетели бы в деревню Брехово, где им, судя по всему, тоже были не рады. Бабуля точным движением перехватила у него табуретку и понесла домой вместе со своей.

– Ну, не знаю… – растерялся дядя Петя. – Я вообще-то предупредил этих людей, что в леске у нас каждый вечер сильный туман. Они сказали, что специально приедут посмотреть…

На слове «посмотреть» дядя Петя выронил складную табуретку, потому что Буланкина, которая ухитрилась подобраться незаметно для всех, гаркнула ему в ухо недовольным тоном:

– Это когда это?

– Видимо, на той неделе, – ответил дядя Петя и отошел поближе к своей калитке.

Так что теперь Буланкину стало видно всем.

– Здрассте, – вздохнули Моня с Носковым.

– А что это за вздохи? – уставилась на них Буланкина. – Вы что, нормально поздороваться не можете?

– А вы, так и вовсе не поздоровались! – немедленно сказал папа.

– Нечего мне указывать! – сверкнула на него очками Буланкина. – Ты лучше детей своих учи, как надо со старшими разговаривать!

Алевтина Семеновна, которая до этого что-то стрекотала подбежавшей к калитке Горошине, стала внимательно смотреть на Буланкину.

– А почему вы мне тыкаете? – вкрадчиво начал папа. – Я вам такого права не давал. Извольте обращаться ко мне на «вы»!

– Сейчас! – отозвалась Буланкина. – У тебя тут вообще права голоса нет. Не твоя дача, а тещина!

– Какое тебе дело, чья у них дача! – не выдержала тетя Валя.

Буланкина повернулась к ней.

– А твой муж – интриган! Таким прикидывается хозяйственным, так о новом трансформаторе печется, а сам втихушку гадости рассказывает, чтоб люди здесь дачи не строили.

Тетя Валя даже ахнула.

– Это Петя интриган?!

– Валечка, не надо! – вскрикнул дядя Петя, отступая к себе на участок.

Носкова скандалы нервировали, а уйти домой без Ба он не мог. Поэтому он уже какое-то время стоял ко всем спиной и нервно подбрасывал ракеткой воланчик. Когда ахнула тетя Валя, нервы у него, должно быть, сдали совсем. Носков дернулся, наподдал воланчик сильно и косо, и тот, описав дугу, пролетел у него над головой, похлопал Буланкину по плечу, а уж потом упал на Муриков мостик к ногам дяди Пети.

В больших очках Буланкиной засверкали молнии вроде тех, что были нарисованы на заборчике, за которым стоял трансформатор.

– Ты как смеешь хулиганить?! – напустилась она на Носкова. – Вот я бабке твоей пожалуюсь!

– Да иди ты в болото! – звонко крикнула ей Ба Носкова, которая тоже подошла незаметно для всех – в том числе, для Буланкиной.

– Точно! – поддержала тетя Валя. – Старая ты лихомара!

Моне показалось, что на мгновение Буланкина с ног до головы побелела. И каштановые волосы, и васильковый сарафан (не говоря уж о белых цветах на нем), – все стало однородно-белесым, как туман в канаве у Носкова. Но, может, это только показалось, потому что Буланкина не улетела в болото, а простонала, прикладывая ладонь к левому боку:

– Сердце прихватило! Вот и разговаривай с такими…

Она оглянулась на Монину калитку, увидела Алевтину Семеновну и, не говоря больше ни слова, пошла прочь.

– Меня от нее трясет! – сказала тетя Валя, когда Буланкина была уже по ту сторону перекрестка.

– А меня знобит! – откликнулась Алевтина Семеновна.

Взвыла Дита, заслышав гул самолета, и все разошлись, наконец, по домам.

Только к концу обеда Бабуля и папа немного разговорились, и Моня неожиданно для себя узнала кое-что новое.

Во-первых, про дачи в лесочке. Оказалось, они не чужие, потому что это – еще один сектор их садоводческого товарищества. А Моня-то всегда думала, что «товарищество» – это дачники с ее улицы и соседней.

Слово «товарищество» Моню удивляло. Из тех, например, кто жил на соседней улице, они с Бабулей не знали почти никого. Так какие же там товарищи? А на своей они, наоборот, были знакомы почти со всеми, но кое-кого, не будем показывать пальцем, Моня в товарищи бы не взяла и Бабуле бы не советовала.

В общем, это оказался сектор, причем почему-то третий. А за речкой был почему-то второй, с тем самым четвертым участком, который прадедушка поменял. Зато приятно, что Монин сектор считался первым. Это во-вторых.

И, в-третьих, про коменданта. Даже Горошина знала, что он в «товариществе» есть. Этот важный дядька иногда появлялся на перекрестке. Но тут выяснилось, что он отвечает за электричество и ту некрасивую штуковину под названием «трансформатор», к которой тянутся провода, и которая тихо гудит в леске недалеко от ворот. И что именно он привел на собрание «пришельцев». А главное, что дача у него в третьем секторе у самого болота! Поэтому комендант очень обрадовался, когда Буланкина стала кричать о вреде болота, и тоже закричал, что его надо засыпать. А «пришельцы» сказали: «Ну это ерунда! Конечно, засыплем».

– Какой ужас! – повторяла мама, слушая папу с Бабулей.

И Горошина пищала:

– Ужас!

Пищала-пищала и вдруг спросила:

– А лихомару тоже засыплют?

– Какую еще лихомару? – пробурчал папа.

– Там, в болоте, – ответила Горошина.

– Ей Буланкина сказала, что у нас в болоте живет лихомара, – объяснила Моня.

Папа зарычал, обед закончился, и мама с Бабулей стали убирать посуду со стола.

Потом папа до ужина чистил канаву. Мама напоминала ему про жару, Моня заикалась о том, чтобы всем вместе пойти гулять в лесок, пока его еще не застроили, но папа молча обливался потом и орудовал лопатой. Наконец мама сказала Моне:

– Ну… ты знаешь… иногда это нужно – почистить канаву.

Они проводили Бабулю до завтра в Москву – стричься и, может быть, краситься, а сами уселись на крыльце и пролистали альбом Серова до самого конца. Там-то, в конце, Моня и увидела портрет Орловой, о котором говорила Алевтина Семеновна.

– Да, красиво! – вздохнула она, разглядывая графскую жизнь – или даже княжескую. – Особенно собака…

– А платье? – спросила мама. – А прическа?

– Прическа? Где-то я такую недавно видела… Ой! – воскликнула Моня. – Подожди, подожди! Давай обратно в начало, я тут кое-что вспомнила!

– А что ты хочешь найти? – спросила мама.

– Одну блузку.

Блузка нашлась на портрете Львовой.

– Вот же она! С рюшами! – обрадовалась Моня. – Очень похожа на ту, в которой была тетя Маша. Хотя и не точь-в-точь.

– Какая тетя Маша? – удивилась мама.

– Ну та, которая мне подарила душистый горошек. Еще на ней была длинная юбка. Это сейчас модно, да? И, кстати, у нее такая же прическа, как тут.

Мама сказала осторожно:

– Машуня, но ты видишь, вот тут указан год? Этот портрет написан сто лет назад. Такие блузки и прически носили тогда, в то время.

– Но с тетей Машей-то я познакомилась вчера, – возразила Моня.

Мама пожала плечами:

– Ну, не знаю… Может, ей просто нравится одеваться в старинном стиле, и она сама себе шьет наряды.

– Круто! – восхитилась Моня. – Молодец тетя Маша! Так намного интересней гулять, только жарко очень.

– Смотря из чего сошьешь…

– Но рукава-то ниже локтя ей зачем?

– А ты тут хоть где-нибудь на картинке видела короткие?

Интересный получался разговор, но явилась Горошина, и, конечно, мама отвлеклась. Моня еще раз пролистала весь альбом уже без нее. Н-да… Блузки были все больше с оборками, но смотрелись как родственники той, что с рюшами. А уж длинные юбки, а уж прически, как у тети Маши, попадались сплошь и рядом. И такие же у всех пышные волосы, и так же зачесаны вверх, и такие же «пучки» на макушке… «Может, она отсюда все и взяла, – подумала Моня. – Если увижу, спрошу».

Чтобы выманить папу из канавы, мама пораньше приготовила ужин. Но они с Моней зря волновались: в канаве папе не стало хуже, наоборот, полегчало. Он вымылся под летним душем и бодро сказал, что, пожалуй, они еще успеют до тумана погулять в леске.

И они успели. Правда, когда дошли до болота, встретили Буланкину. Но не нос к носу столкнулись, и то хорошо: она прошла чуть в стороне. Мама повернула голову, приготовилась здороваться, однако Буланкина сделала вид, что не заметила.

Моня поняла, что в канаве у Носкова уже полным-полно тумана, не говоря о том, что над ручьем он стоит стеной. И что очень скоро тамошний туман доберется до поляны для собраний. Но с родителями было не так страшно, как вдвоем с Горошиной.

– Хорошая моя, объясни мне, почему наша Бабуля дружит с этой ужасной теткой? – спросил папа.

– Не могу тебе объяснить, мой хороший, не знаю, – ответила мама. – Но думаю, что Бабуля имеет право дружить, с кем хочет.

– Да никакая это не дружба! – возразила Моня. – Буланкина к нам за валидолом ходит. И чаю попить, и рассказать, какие все кругом плохие.

– Если она видит кругом только плохое, то мне ее жалко, – заметила мама.

– Вот и Бабуле жалко.

– Зато самой Буланкиной не жалко никого и ничего, – сказал папа. – Вот приедут эти новые дачники и спилят в леске последние осинки.

– А что будет, если начнут засыпать болото? – подхватила Моня. – Тут же водомерки живут, и ручейники, и лягушки…

Она чуть было не сказала: «И лихомара».

– И лихомара… – пропищала Горошина.

– Вообще-то было бы круто… – вздохнула Моня.

– Что круто? – уточнил папа.

– Если бы у нас в болоте жила лихомара. Они, говорят, могут трясти и знобить за всякие злодейские дела, так пускай бы потрясла и познобила нашего коменданта – тут все равно рядом.

– А где он, кстати, обитает? – спросила мама. – Вон за тем забором? Не понимаю, чем ему помешало болото. Свой водоем на участке. Некоторые специально выкапывают прудики, а ему и делать ничего не надо.

– Хорошая моя, я уж не говорю о том, что болото у него есть, а тумана нет, – сказал папа. – У нас вообще какой-то волшебный туман!

– Что?! – воскликнула Моня. – Ты сказал «волшебный»?

– А чего это ты, Моня, так обрадовалась? – удивился папа. – Мне, например, не нравится то, что невозможно объяснить законами природы. Обычно туман образуется тогда, когда есть для этого погодные условия. А нашему на погоду плевать, он образуется и все. Каждый день. Обычно туман если уж стоит в воздухе, то везде. А наш доходит до ворот, а дальше – ни-ни. Стесняется, что ли?

– И, между прочим, болото не виновато, – заметила Моня. – Он и из ручья лезет, и из канавы, мы с Носковым видели…

Папа посмотрел на болото с одобрением.

– Вот знаете, девушки, что я подумал? Это ведь историческое болото! Старинное! Наверняка оно появилось тогда же, когда и пруд. Будь моя воля, я бы восстановил тут и пруд, и парк, и графский дом, и всю усадьбу! В доме бы устроил музей и пускал бы туда экскурсии.

Мама, которая стояла к болоту спиной, оглянулась через плечо.

– Мой хороший, идея мне нравится, но времени-то у нас всего ничего – неделя… Ой, смотрите!

Из бывшего пруда поднимался к небу туман, окутывал иву, выползал из-за бугра. И на поверхности болота уже не видно было ни воды, ни ряски, ни водомерок, – все скрыли белесые волокна тумана, и казалось, что рогоз растет прямо из него.

– Вот это да! – прошептала мама. – Жутковато, но по-своему красиво, прямо завораживает…

Папа подхватил Горошину на руки и сказал:

– Хорошая моя, мы же отсыреем, глядя на эту красоту. А вот небольшая пробежка перед сном по направлению к дому согреет нас и повысит наши шансы не промахнуться мимо ворот.

– Это точно! – засмеялась мама. – Побежали. Можно даже наперегонки.

Как Моня и предполагала, туман, валивший от ручья, немного их опередил. Но был еще довольно редким, и мимо ворот они не промахнулись.

Моня не знала, что, когда они убежали домой, лихомара вынырнула и, пока ее не накрыло туманом, смотрела им вслед, ухватившись за стебель рогоза – на всякий случай. Потому что больше всего на свете боялась потеряться в тумане.

А потом она всю ночь не спала. Как тут уснешь – еще один удар! Какой тяжелый выдался август: сушь и сплошные неприятности!

Из того, о чем говорили между собой эти милые люди, выходило: придется переезжать. «Как это ужасно! – бормотала лихомара. – Покинуть родные места… скитаться… Что сказала бы моя бабушка!..»

И как быть с душистым горошком? Он цвел торопливо – как чувствовал! Но так пышно, что за неделю отцвести никак не успевал. А ведь уже появился стручочек с семенами, и на будущий год горошек бы, глядишь, разросся… А тут… «Нет бабушка бы этого не перенесла!» – подумала лихомара.

Ведь не выкопать его и не забрать с собой на чужбину! Надо было и это растеньице отдать Маше. «Цветников тебе захотелось! – упрекала себя лихомара. – Какие у лихомар цветники! Сказать ей, чтобы забрала, пока не поздно? Но ведь это надо опять на дачи… О-о-о… Хорошо, что бабушка всего этого не видит!»

Утром заявилась подруга из деревни Зайцево.

– Бреховская! Чтой-то тебя давно не видно!

Разговаривать ни с кем не хотелось.

– Меня выселяют, – промямлила лихомара.

Хотелось повертеть что-нибудь в пальцах – травинку, платочек – но принимать вид графини при подруге было неудобно.

– Здесь построят новые дачи, и мое болотце решено засыпать.

Подруга на этот раз не сказала: «Вот ненормальная!» Она воскликнула:

– Вот горемыка! Да чтоб они пересохли со своими дачами! У тебя и так-то не хоромы… Ну, давай, перебирайся в Зайцево. Сосед ко мне в пруд свой диван спихнул, так я его не стану знобить, чтоб вытаскивал обратно. Будет на чем тебе в графиню играть.

Лихомара не прослезилась только потому, что кругом и так была вода. Пробулькала:

– Что ты, что ты! Тебе самой тесно. Я поищу что-нибудь, время есть…

– Хватит булькать! – велела подруга. – Айда в Ямищево. Там три пруда; может, туда тебя пристроим.

Ямищевская приятельница утверждала, что графья у них там не жили, только обычные помещики. Но все-таки графского в Ямищеве было больше, чем в окрестностях Брехова. Тамошние огромные пруды на краю деревни бывшими никто бы не назвал, воды в них хватало. Два полностью заросли ряской, и в них хозяйничала местная лихомара, а третий зарос только частично, в основном водяными лилиями. В нем деревенские купались.

Из двух заросших прудов ямищевская лихомара предпочитала тот, что ближе к деревне: говорила, что обожает старину. Рядом с ее жильем стояла часовенка – по виду явно из графских времен. Кирпичи облупились, главки пропали, то, то было нарисовано над входом, почти стерлось, на кованой черной двери вечно висел замок. Между створками осталась щель, но лихомара в нее не заглядывала, а Ямищевская заглядывала и даже пролезала и вроде бы ничего, кроме хлама, не обнаружила.

У Ямищевской и дома была старина: дубовый резной буфет. Части его так удачно легли на дно, что оказались недалеко друг от друга. В одной из них хранился белый заварной чайничек. Лихомара наглядеться на него не могла. «Какое счастье, – думала она, – что он, падая в воду, угодил именно в буфет! Вон, самовар не угодил, и его уже почти не видно в иле». Но это Ямищевская сейчас говорила, что обожает старину. Когда все эти вещи появились у нее в пруду, она даже слов таких не знала – «буфет», «самовар» и «чайник», это лихомара ей сказала. «Ты-то откуда набралась?» – спрашивала Ямищевская. «Да как же их не знать?» – удивлялась лихомара.

Хоть лихомара и слыла ненормальной, а все же, как собирались они втроем, так и становилось видно, кто тут самый ладный. У нее-то фигура как дымок от костра – в тихую, конечно, погоду, когда он стройно поднимается кверху. А зайцевская подруга – пухленькая, вроде облачка. А ямищевская приятельница вроде и не пухлая, зато какая-то лохматая, – совсем за собой не следит… Все равно, лихомара ее побаивалась: вечно уставится, да так внимательно, чуть искоса, будто ворона на стеклышко. Словно догадывается, что лихомара ни знобить не умеет, ни туману напускать.

«Перееду, так она уж точно поймет», – думала лихомара по дороге в Ямищево.

А Ямищевская все выслушала (говорила, в основном, Зайцевская) и сказала добродушно:

– Да хоть завтра! Мне этот средний пруд и ни к чему. Раньше-то я бы тебя, Бреховская близко не подпустила, уж больно ты была вредная. Зато теперь ты прямо ангел, а не лихомара. Откуда что взялось? Мы ведь не зря с тобой одно время знакомство поддерживать перестали…

Лихомара опешила:

– То есть как – перестали? Я же помню: Зайцевская примчалась, мол, пожар у нас, того гляди, деревенские весь пруд ведрами вычерпают. «Можно, – говорит, – я у тебя пережду?» Так и познакомились. А потом она меня к тебе привела…

– Вот ненормальная! – воскликнула зайцевская подруга. – Да мы уже были знакомы. Я к тебе как к знакомой-то и примчалась тогда, Ямищевская от меня дальше.

– Да нет же, не были!

Ямищевская переглянулась с Зайцевской.

– Я ж говорила: что-то с ней тогда случилось. Помнишь? Ну говорила же. Напрягись!

Зайцевская напряглась и из просто пухленькой стала кругленькой. Наконец, сказала:

– То-то она графиню начала изображать!

А Ямищевская из просто лохматой стала косматой:

– Бреховская, может, это после того, как у вас графский дом спалили?

– Может, – вздохнула лихомара.

– Вот! Наверно, подействовало.

Что с ними спорить! Как сгорел графский дом, она не помнила. Помнила, что до появления Зайцевской жила у себя в болоте затворницей. Это Зайцевская ее вывела в свет…

Подруга сказала:

– Да ладно! Это все уже в прошлом. Мы пруд-то смотреть будем?

Что касается Мони, то никакого желания смотреть на ямищевские пруды у нее не было. Ни при каких обстоятельствах. А уж тем более в это воскресенье.

В два часа ночи Горошина проснулась с воплем: «Мама!! Почему рыбки уснули в пруду?!» Все вскочили и помчались ее успокаивать. Она-то успокоилась, а мама, папа и Моня поняли, что теперь без чая не уснут.

Папа нервно ел бутерброды и приговаривал:

– Ну что, хорошая моя, теперь ты понимаешь, как вредно включать детям колыбельные? В следующий раз она тебя спросит, почему птички уснули в саду.

Только чай подействовал и Моня начала задремывать, как на иве заорали коты. Она испугалась, что это Мурик поругался с Ах-Ты, кинулась к окну, но в темноте, да еще со второго этажа ничего, разумеется, не разглядела. А под утро ей приснилось, будто к ним заявляется в гости Буланкина. Хватает чайник и всем наливает в чашки тумана. И переливает через край, и этот туман сперва разливается по столу, а потом заливает всю кухню до потолка, так что уже ничего не видно, и Буланкину тоже. Короче, в шесть уже можно было вставать, просто Моня боялась разбудить остальных.

Поэтому когда родители собрались в Ямищево купаться, она сказала:

– Ой да ну!..

– Монь, ты чего? – удивился папа. – Может, сегодня последнее жаркое воскресенье в этом году!

Мама тоже удивилась:

– Машуня, тебе разве не хочется искупаться?

– Хочется, но не в Ямищеве.

– А где?

– Речка и то лучше.

– А пиявки?

– Уж лучше пиявки, чем тащиться сто лет по жаре. Сначала туда, потом обратно. Да еще идти по деревне!

В Ямищеве улица была шире бреховской раза в два. И там никто не выскакивал ругаться (если только не пытаешься заглянуть в часовню). Но Моне казалось, что, пока по этой улице идешь, на тебя смотрят из каждого окна. А это ужасно неуютно.

Как назло, чтобы попасть к прудам, деревню надо было пройти насквозь. И как назло, родителям нравилось ходить через Ямищево. Они даже не ускоряли шаг, а прямо-таки прогуливались и еще обсуждали, какой дом лучше.

– Между прочим, Горошина туда не дойдет, – сказала Моня.

– Она доедет, – возразил папа.

– На чем?

– На мне.

– Мы сейчас поедем? – обрадовалась Горошина.

Моня сказала:

– Да? Ну, если можно всем на тебе подъехать, то я согласна!

– Размечталась! – заметил на это папа.