Моня за ней наблюдала с интересом. Столько веснушек, сколько у Алевтины Семеновны, она не видела больше ни у кого. Не только на носу и щеках, но еще на руках, на плечах и даже на ногах – это было заметно, когда Алевтина Семеновна приходила в сарафане. Волосы у нее были рыжеватые – судя по тем прядям, которые выбивались из-под косынки. А голос – стрекочущий. Когда она разговаривала с кем-нибудь у себя на участке, можно было подумать, что это трещит сорока. А косынку, кроме Алевтины Семеновны, из знакомых не носил, кажется, никто. Всегда одна и та же, линяло-красного цвета, она закрывала лоб почти до самых бровей и сзади завязывалась узлом. В таких косынках иногда изображают пиратов в книжках для детей. У пиратов они тоже линялые – а может, на солнце выгорели. И в чем бы ни появилась Алевтина Семеновна, все было не то линялое, не то выгоревшее. Прямо пират!

Линялые вещи Моне не очень нравились, но недостаток Алевтины Семеновны она видела в другом – правда, всего один. Когда Моня была еще маленькой, Алевтина Семеновна, стоило прийти в гости, сразу хватала ее, сажала к себе на колени и начинала читать стих про сороконожку:

У сороконожки народились крошки.

Что за восхишенье, радость без конца!

Дети эти – прямо вылитая мама:

То же выраженье милого лица.

Моню это бесило. К счастью, она быстро выросла, и они с Алевтиной Семеновной оказались почти что одного роста, так что схватить Моню и посадить на колени стало слабо. К тому же, Моня наотрез отказалась ходить с Бабулей к Алевтине Семеновне в гости, а за ужином Алевтина Семеновна стихи не читала.

Но тут родилась Горошина. Алевтина Семеновна страшно обрадовалась и при первой же возможности схватила ее и застрекотала про сороконожку. Моня пришла в ужас, а Горошине, как ни странно, понравилось. И, видимо, она решила, что Алевтина Семеновна для того и живет на свете, чтобы читать ей это стихотворение. Сестра называется! В общем, как ни печально, сороконожки пролезли в дом. Моня закатывала глаза и выходила из кухни, но было ясно, что когда-нибудь Горошина выучит стих наизусть, хоть он и длинный.

Зато Буланкина, застав у них в гостях Алевтину Семеновну, быстро убиралась восвояси. Иногда Моня думала, что ради этого сороконожек можно и потерпеть.

– Бабуль, а зачем четвертая тарелка? – спросила Моня, когда они садились ужинать. – Правда, что ли, Алевтина Семеновна приехала?

– Ну, гроза-то была, – засмеялась Бабуля.

Моня глянула в окно на калитку (просто так, само глянулось), – и как раз увидела Алевтину Семеновну в дачной косынке – той самой, линяло-красной. Опять примета сработала!

Алевтина Семеновна прямо с порога ласково застрекотала, обращаясь к Горошине. Моня терпеть не могла всяких там «зайчиков» и «птичек», а от «рыбонек» и «деточек» ей становилось худо. Но, с другой стороны, раз после ужина вместе прогулки будут «Сороконожки», можно смотаться к Носкову. Он сказал, что если Моню не отпустят, то начнет выслеживать Буланкину сам, а то уже август, и можно до школы не успеть. Досадно же, если Носков увидит, а она нет!

Алевтина Семеновна села поближе к Горошине:

– Деточка, ну расскажи мне, как ты живешь? Боже мой! Картофельное пюре! Какое счастье! – Это она уже Бабуле. И снова Горошине: – Ты любишь картофельное пюре? Твоя Бабуля готовит его лучше всех!

– Люблю, – сказала Горшина. – Только у нас закончились сказки!

– Вот как? Ну-у, это не беда! – обрадовалась Алевтина Семеновна. – Я тебе сейчас расскажу сказку. Ты про что хочешь послушать?

– Про лихомару! – пропищала Горошина.

– Вон что ты знаешь! – удивилась Алевтина Семеновна.

– Гм… может, не надо? – пробормотала Моня.

– Нет, я хочу про лихомару! – уперлась Горошина. – Про то, как она всех утаскивает к себе в болото.

– Деточка, да нет, она никого не утаскивает, – застрекотала Алевтина Семеновна. – Ну посуди сама: в этих заросших прудах, в этих заболоченных канавах чего только нет. И лягушки там живут, и ручейники, и водомерки. Там и ряска растет, и цветы всякие болотные. И одной лихомаре места мало, а если она утащит, получится вторая! А вдвоем уже тесно. И потом, она даже такую, как я, с места не сдвинет. Она же как облачко или туманчик…

Горошина потыкала вилкой в пюре.

– А кого она знобит?

– Веруша, давай сначала поужинаем! – сказала Бабуля. – Алевтина Семеновна…

– Да, да! Кабачки бесподобны! Деточка, их надо обязательно съесть, пока они еще теплые! У лихомар такого пира не бывает.

– А какой бывает? – заинтересовалась Горошина.

– Веруша, кушай! – напомнила Бабуля.

– Да им вообще никакой еды не нужно, деточка, только вода. Они сырые. Потому от них и знобит. Но не всех. Вот если человек что-то сделает очень плохое, лихомара это почувствует, подкрадется сзади – рраз! – Алевтина Семеновна бросила вилку и схватила Горошину сзади за плечи, – и его прошибет озноб. И он начнет думать о том, как сильно провинился.

Как только Алевтина Семеновна снова взяла вилку, Горошина схватила свою и принялась наворачивать. Может, ей не хватало сказок за ужином, а то лучше бы ела?

– У нас есть книжка, где про лихомар написано, – сказала Моня, – но не так подробно, как вы рассказываете. Значит, они добрые?

– Они не злые, деточка. Кроме одной.

Алевтина Семеновна поправила свою пиратскую косынку – натянула поглубже на уши.

– А то очки спадают, – пояснила она. – Великоваты, а проститься с ними не могу: они мне очень идут!

– А можно завязать под подбородком, тогда очки не спадут, – предложила Моня.

Алевтина Семеновна отодвинула тарелку и повернулась к ней.

– Верно, деточка, но это хорошо для прохладной погоды. Сейчас я так запарюсь. Ты ведь слышала, что тут было когда-то графское поместье? Парк, пруд, цветники, дом большой…

– Да, – кивнула Моня.

– Я-то имею в виду самого последнего графа. До него тут его папа жил, а еще раньше дедушка, прадедушка. А последнему графу не повезло: случилась революция, все изменилось, поместье у него отобрали, а графский титул отменили. Но ему и вообще не везло. Говорят, у него была не то сестра, не то племянница. Очень хорошая. И вот ее здешняя лихомара вроде бы заманила в густой туман, как раз в эту канаву с головастиками, и бедняжка сама стала лихомарой!

– Вы же говорили, им вдвоем тесно…

– Так настоящая лихомара и не собиралась там с ней жить, она превратилась в эту барышню, не то сестру, не то племянницу! Ей хотелось быть графиней.

– Они так могут?! – ужаснулась Моня.

– Лихомары? Я только один такой случай знаю. Видишь, могут, но не имеют права. Получается, что она пошла на преступление ради красивой жизни. Ну, помнишь, как на портрете Орловой кисти Серова, но та вообще была княгиня… Не помнишь? Обязательно посмотри! Чтобы тебе диван, роскошное платье, декольте, бархотка на шее, бриллианты в ушах…

– И никто ничего не заметил?

– Заметили, конечно! Что графиня, как вернулась из тумана, стала ужасной придирой. До этого ее любили, а теперь всех от нее прямо трясло. И кто-то догадался, иначе я бы тебе эту историю не рассказывала. Но потом графа из поместья выгнали, и стало не до того.

Бабуля налила всем чаю и поставила на стол конфеты.

– А ведь сколько после революции было тяжелого, Алевтина Семеновна, – сказала она. – И настоящую графиню никто не тронул в болоте, а ненастоящая, небось, пропала.

– Да, не удалось ей всласть побыть графиней! – подтвердила Алевтина Семеновна с довольным видом и развернула конфету. – Так ей и надо. Чай со смородиновым листом? Прелесть! Только она не пропала, не скажите, такие не пропадают. До сих пор кому-то портит жизнь.

Носков на свист не отозвался. Ни на азбуку Морзе (точка и тире), ни на просто свист. А стручки акации в августе уже не те, чтоб в них свистеть, слишком жесткие. Пришлось зайти на участок без спроса, хоть Моня и рисковала. Ба Носкова была вообще-то довольно нервной бабушкой и запросто могла накричать не только на внука, а и на кого угодно.

Калитка у Носкова отсутствовала. Точней, она была, но скромно стояла в сторонке, проход не загораживала. Папа Носкова сделал ее в начале каникул с помощью какого-то родственника, и она получилась очень удобной. На ней можно было кататься даже втроем, а иногда и вчетвером – если Ба не видела. Что удивительно, когда она сломалась, на ней катался один Носков. Кажется, петли отвалились от столба. Но Носков успел соскочить. Ба тогда так разнервничалась из-за калитки, что ее голос было слышно даже у Мони, а до нее от Носкова три участка.

Но на этот раз Ба была настроена добродушно – может, успела успокоиться за три недели. Вышла из дома навстречу и сказала:

– Заходи, Машенька. Он там, в малине сидит под забором. И ужинать не дозовешься. Наверно, перегрелся в Крыму!

У всех счастливчиков с калитками в лесок – у всех без исключения – в конце участка вдоль общественного забора росла малина.

Вид у Носкова был такой, будто он действительно перегрелся. Он сидел прямо на земле и одной рукой держался за лоб. Увидев Моню, замахал ей свободной рукой и потянул на себя ближайший куст малины. Моня поняла, что надо пролезть к забору, пролезла и увидела спину Буланкиной – не очень далеко. Ноги подкосились, и Моня опустилась на корточки – прямо в крапиву, которую сначала не заметила, а зря: крапива в малине – неизбежность.

Недалеко от Носкова, через два участка, лесок заканчивался. Вдоль его границы тек ручей, а за ручьем начиналось поле. Кому надо было в поле, тот выходил из ворот, сразу поворачивал направо и шел по тропинке вдоль забора до самого ручья. Некоторые ухитрялись находить по дороге подосиновики, Моне ни разу не удалось. Зато она знала место, недалеко от Носкова, где у тропинки каждый год в мае цвел первоцвет весенний – желтенький такой. Больше он в леске нигде не цвел – только там.

В конце тропинки ручей было удобнее всего перепрыгивать. Но Буланкина, ясное дело, не тот человек, чтобы перепрыгивать ручьи. И она повернула обратно в лесок, но шла теперь не вдоль забора, а наискось, по траве. Значит, не домой.

– Я прямо не ожидал, что сразу получится, – прошептал Носков, присаживаясь рядом. – Стою, такой, рядом с малиной, выбираю, где устроиться, а Жаба р-раз мимо! Я даже спрятаться не успел.

Моня лизнула ребро ладони, ужаленное крапивой.

– Да уж…

– Куда это она? – шепотом спросил Носков, провожая взглядом спину Буланкиной.

– Наверно, к болоту, – сказала Моня. – А что это у тебя в канаве?

Канаву между забором и тропинкой вырыли тогда же, когда сколотили сам забор. Очень давно, Моня еще не родилась. Для того вырыли, чтобы весной талая вода стекала по ней в ручей. У ворот канава получилась глубокой и широкой, а ближе к Носкову мелела и сужалась, но все же через нее пришлось перекинуть мостик. И теперь под мостиком не то плескалось, не то кипело что-то белесое.

– Это же туман, ты что, не узнала? – удивился Носков уже не шепотом, а вполголоса.

– Надо же!

Моня привстала, чтобы получше разглядеть содержимое канавы, и случайно глянула в сторону ручья.

– Мамочки! – пробормотала она.

Над ручьем – или на ручье, – стеной стоял туман. Высотой стена была, как тогда, примерно до неба, и она уже начинала падать на лесок.

– Мостик! – вскрикнул Носков.

Моня перевела взгляд на мостик – и не увидела его: мостик затопило туманом, выпиравшим из канавы. Моня с Носковым одновременно вскочили на ноги – поднялся и туман по ту сторону забора. И очень быстро скрыл от глаз удалявшуюся спину Буланкиной.

– Ба! – заорал Носков.

– Ну, что, насмотрелся? – отозвалась Ба. Оказалось, она была рядом, просто в малину не полезла. – Давай ужинать. Сколько тебя ждать!

Вид у Носкова был самый, что ни на есть, насмотревшийся.

– Вот видишь, – сказал он Моне, – вовремя я вернулся!

Иногда Моне хотелось, чтобы их участок был где-нибудь в конце улицы, как у Носкова. Потому что мимо Носкова ходили и ездили только с одной стороны, и то редко, а мимо Мони – с двух, причем то и дело. А все из-за того, что когда-то дачные участки распределяли по жребию – кому какой номер достанется. И прадедушка вытянул четвертый, но это очень далеко от станции, за речкой, а Горбунка еще не было, и никто даже не подозревал, что он появится. Вот прадедушка и поменялся с кем-то на девяносто пятый, а участок с этим номером оказался угловым.

Так что ничего не поделаешь.

Одним углом он выходил на перекресток. Участок Алевтины Семеновны тоже выходил одним углом на этот перекресток. И участок тети Вали и дяди Пети Муриковых. И еще четвертый, необитаемый. Монина улица пересекалась там с проездом, который одним концом утекал в лесок, а другим вливался в соседнюю улицу. На перекрестке вечно стояли какие-нибудь тетеньки или дядечки и рассказывали друг другу про свою жизнь. А после собраний те же тетеньки с дядечками там же чем-нибудь шумно возмущались. Но собрания, к счастью, случались раз в год.

Понятно, что у народа с соседней улицы был свой перекресток. Но тамошний народ своим перекрестком не пользовался, а болтать приходил на Монин. И для этого еще проходил по проезду мимо длинной стороны ее участка. И когда в леске хотел погулять, тоже проходил. И на собрание – потому что его устраивали в леске. В общем, проходной двор!

Конечно, Монин перекресток был симпатичнее, потому что на каждом углу что-нибудь росло. На Монином – черемуха, на необитаемом – куст орешника, у Алевтины Семеновны – верба. А у Мурика стоял столб с фонарем, чтоб вечером не страшно было возвращаться из гостей.

Вообще-то Моне и самой случалось стоять подолгу на перекрестке. Но где еще стоять, если твой участок – вот он? Тогда родители приезжали на дачу на электричке, с рюкзаками, а Моня их в пятницу вечером встречала. Но потом появился Горбунок – так папа прозвал их бежевую машину. И родители стали приезжать в субботу утром к завтраку. Потому что на машине в субботу утром на дачу приезжать быстрее, чем в пятницу вечером.

В эту субботу они тоже приехали к завтраку и опять не привезли Горошине сказок. Привезли ей раскраски, Моне бадминтон, а Бабуле – большой альбом Серова.

Мама сказала:

– Бабуля, отдыхай, а мы займемся хозяйством.

– Хорошо, – кивнула Бабуля, – пойду сейчас отдыхать на собрание.

– Ой! – воскликнула мама. – Я и забыла!

А папа спросил:

– А зачем нам, интересно, лишнее собрание? У нас как собрание, так плату за дачу повышают. В июле уже повысили. Может, не ходить, а то еще повысят?

– Говорят, кто-то лесок собирается застраивать, – объяснила Бабуля. – Поэтому и собрание.

– Как?! – хором закричали Моня и мама.

А папа сказал:

– Ого! Тогда я, пожалуй, с вами схожу.

И они с Бабулей, взяв складные табуретки, отправились в лесок. Вместе с толпой народа, валившей через перекресток. Все остальные тоже несли складные табуретки, или складные стулья, или просто скамеечки. Потому что собрания проходили на поляне под дубом, сразу за Муриковым участком.

Мама объявила, что у нее в планах приготовить обед и вымыть Горошине голову. А Моню отпустили играть с Носковым в бадминтон. Вернее, Носкова отпустили к Моне поиграть в бадминтон, пока Ба будет на собрании. Его родители еще вчера уехали обратно в Москву: у них закончился отпуск.

Они играли на улице возле Мониной калитки, а в леске под дубом шумело собрание. И этот шум вообще-то легко можно было принять за скандал. Когда пролетал очередной самолет, скандал ненадолго утихал, и слышно было одну Диту.

– А-ах ты! – говорила Моня, взмахивая ракеткой.

– Л-лихомара! – отзывался Носков, отбивая воланчик обратно.

– А-ах ты!

И Моня снова наподдавала ракеткой.

– Л-лихомара! – лупил в ответ по воланчику Носков.

Алевтина Семеновна накануне за ужином заверила Моню, что история про лихомару и графиню еще не закончилась. Потому что, если когда-нибудь настоящая графиня и настоящая лихомара снова встретятся, то графиня может сказать: «Ах, ты, лихомара!», и они опять поменяются местами. Моня еще спросила: «А если графиня об этом не знает?» Алевтина Семеновна развела руками: «Ну, за такое-то время могла и узнать!»

Перед бадминтоном Носков, который тоже теперь был в курсе, сказал:

– Значит, «Ах ты, лихомара!» – это не ругательство, а заклинание!

– То есть как? – удивилась Моня.

– А вдруг другой человек – скрытая лихомара? Тогда он превратится в туман и улетит в болото.

– Но ты ж не графиня, – заметила Моня.

– Ну и что! – возразил Носков. – Может, таких лихомар полно!

– Алевтина Семеновна сказала, что был всего один случай.

– А она что, все знает?

На этот вопрос у Мони ответа не нашлось. И теперь они с Носковым тренировались.

Пока Моня могла назвать только одного человека, которому хотелось сказать: «Ах, ты, лихомара!», – Буланкину. Раньше ей бы в голову такое не пришло, потому что ругать старших невежливо, но если это заклинание… С другой стороны, Буланкина может ведь и не улететь в болото, и что тогда начнется – представить страшно. Интересно, действует ли заклинание, если его произносить про себя? Моне захотелось расспросить Алевтину Семеновну, но она сидела на собрании.

Вышла из калитки тетя Валя Мурикова – она на собрания не ходила, потому что и так все слышала. Сказала:

– Вы мои л-ласточки! В лихомару играете? Я тут с вами постою, подальше от этого собрания. А то наслушаешься всяких глупостей, и хоть самой играй в лихомару!

Носков опустил ракетку.

– А вы не знаете, моя Ба там тоже кричит?

– Да они все кричат, – махнула рукой тетя Валя. – Приехали какие-то, хотят в леске дачи строить. Так им нужно наше согласие, чтоб через нас ездить, а то бреховские не пускают. А я-то на самом ходу!

– И я… – сказала Моня.

– Вот они все мимо нас с тобой и попрут!

– Ничего себе! – ужаснулся Носков. – Я, такой, открываю калитку в лесок, а там чужая дача?! Может, сбегать, сказать Ба, чтоб проголосовала против?..

Тетя Валя посмотрела на него очень мрачно:

– Ты моя ласточка! Да они не спрашивают, можно им строиться, или нет. Они только насчет дороги. Сколько ни голосуй, лесок они, считай, подгребли. Чтоб они провалились со своими дачами!

Тетя Валя Мурикова была человеком вспыльчивым. Она запросто могла поругаться с дядей Петей, или своей ближайшей соседкой – хозяйкой Диты, или с кем угодно. Но зато с ней поговоришь – и кажется, что вы уже давным-давно друзья, Моня это знала по себе. Поэтому по-дружески спросила:

– Теть Валь, а вы бы кому сказали: «Лихомара»?

Тетя Валя еще больше помрачнела.

– Да есть тут одна такая… – процедила она сквозь зубы и покосилась туда, где скандалило собрание.

– Буланкина? – подсказала Моня.

– Ты моя л-ласточка! – воскликнула тетя Валя Мурикова. – В кого ж ты такая умная? В Бабулю, небось, в свою. Этой Буланкиной в болоте булькать, а не на собрании выступать! Очень хорошо, говорит, что будут новые дачники: надо объединиться и засыпать болото, а то, мол, из-за него в леске, что ни вечер, туман. Туман-то – природное явление! Захочет и будет, у Буланкиной не спросит!

Моня с Носковым переглянулись.

– Сдалась ей эта канава! – продолжала возмущаться тетя Валя. – Ее хлебом не корми, дай только повыступать!

Скандал тем временем утих, осталось только некоторое жужжание.

Тетя Валя перестала возмущаться и прислушалась.

– Закончили, что ли? Сейчас Петя придет, все узнаем…

Жужжание сместилось в сторону ворот, потом начало понемногу приближаться. Моня, Носков и тетя Валя Мурикова повернулись в сторону перекрестка и стали ждать.

Первой появилась Алевтина Семеновна.

– Здрассте! – воскликнули Моня с Носковым.

– Здравствуйте, деточки! – застрекотала она, присоединяя к ним и тетю Валю Мурикову. – Еще ничего не решили, не переживайте! Хватило ума сказать, что подумаем недельку.

– Ну, подумаем, а дальше что? – сердито спросила тетя Валя.

– А дальше новое собрание.

– Да кто на него придет?! – вскипела тетя Валя. – Уже половины народа не будет: все детей в Москву увезут, к школе готовиться. И пустят этих пришельцев ездить по нашим улицам!

Но тут из леска хлынула на перекресток жужжащая толпа, поплыли перед глазами складные табуретки, и с криком: «Трансформатор!» из-за столба с фонарем выскочил дядя Петя Муриков.

– Здрассте! – сказали Моня с Носковым.

– Доброго здоровья! – кивнул он.