Цитаты из книги «Манюня»

Помню, как я сижу за ненастроенным роялем и тщетно пытаюсь вытянуть из него звуки, отдаленно напоминающие пьесу Бетховена «К Элизе». Играю по памяти, потому что знаю произведение наизусть, и, разбуди меня в три часа ночи, я без запинки, с закрытыми глазами, продолжу его с любого места. Неожиданно я спотыкаюсь о какой-то аккорд – и холодею, потому что понимаю, что концовка пьесы вылетела из головы. Наступает звенящая тишина, в зале раздается недоуменное шушуканье, и, чтобы как-то его заглушить, я начинаю наигрывать пьесу с самого начала. «Уж в этот-то раз концовка точно всплывет в памяти», – лихорадочно соображаю я. Но в опасной близости от рокового аккорда я с ужасом понимаю, что часть «К Элизе» забыта напрочь. Времени на раздумья нет, и я, ничтоже сумняшеся, стартую в третий раз! Из-за кулис до меня долетает сдавленный шепот Инессы Павловны: – Нариночка, деточка, закругляйся! Да я бы сама с радостью, только бы знать, как это сделать!!!

Пока мама отвлеклась на сестру, я попыталась проскользнуть мимо. К одиннадцати годам я успела вымахать в такую каланчу, что меня сложно было оторвать

рвать за шиворот от пола. Улепетывала я как комар-долгоножка, ловко переставляя длинными тонкими ногами. Поэтому мне достаточно легко удалось нырнуть под мамину руку и прорваться в спасительный коридор. Но я недооценила силу ее гнева

Конспиративно ссутулившись, отец пятился в сторону своей спальни, нашаривал дверную ручку, при этом смотрел на нас грозно выпучимшись, заползал задом в комнату и тщательно запирал дверь. Папа пребывал в счастливой уверенности, что никто, кроме него, не знает, где он прячет ружье. Хех, папа плохо знал своих дочерей! Как только за ним закрывалась дверь, мы сбивались в стайку и, затаив дыхание, подслушивали. Далее раздавался один и тот же, наработанный годами, звукоряд. Бум! – Это он поставил стул под антресоли, – волновались ряды преданных слушателей. Хрясь! – Ага, встал на стул и ударился головой о выступ. Шур-шур-шур! – Заворачивает ружье в газеты и прячет за одеяла, – удовлетворенно констатировали мы. Бах! Бах! – захлопнул дверцы антресолей. Плюх, – спрыгнул со стула (умильный вздох). К моменту, когда папа, переодетый, выходил из спальни, наш след уже давно простывал.

ругалась: – Это ты мне вава деяй? Яцем ты мне вава деяй? Никто не мог взять в толк, почему ребенок выясняет отношения с матрасом. Но, как только мы его надували, Сонечка начинала ползать по нему и бесконечно выясняла отношения с каждым его

анька. – Мария, – одернула ее Ба, – уши откручу! Разве можно так со взрослыми разговаривать? – Я тебе потом свои зимние фотографии покажу, и ты увидишь, что я не вру, – пообещала Мане тетя Натэла. Потом Гоги показывал нам баню, которую «уот этими уот руками сколотил», а мама осталась помогать Натэле убирать со стола. – Очень хочу научиться делать правильный грузинский лобио, – сказала она. Натэла тут же достала из шкафчика мешочек с фасолью и отсыпала часть в неглубокую миску. – Завтра и приготовим. – Замачивать не будем? – спросила мама. Натела открыла рот, но так и не успела ответить. – Баб, – раздался сзади голос Гаянэ, – босбодри, что я зделала. Женщины обернулись и потеряли дар речи. – Вайме, – первой пришла в себя Натэла, –

оррективы – за сиденьями водителя и переднего пассажира, вдоль боковых стен, были прибиты две деревянные, плохо отшлифованные доски. Усидеть на них по ходу движения было очень сложно, потому что держаться было не за что. Приходилось крепко упираться ногами в пол, а руками – в крышу автомобиля. Если организовывался выезд на природу, то мама, Ба и младшие мои сестры садились в папину «копейку», которая на фоне Дядимишиного драндулета смотрелась как минимум «Кадиллаком», а я, Манька и моя сестра Каринка загружались в Васю. Между деревянными продольными лавками Васи было достаточно большое пространство, куда складывали скарб

Вицлипуцли к Олегу, выплевывает по слогам: – Ни-ког-да!Улыбка замерзает на лице Олега. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Маня предостерегающе поднимает ладонь. Олег замирает. Маня обходит его брезгливой дугой и прет танком к калитке. Я еле поспеваю за ней.– Наринэ, вы куда? – Тете Свете все неймется, тете Свете уже безразлична судьба ее оттопыренных глаз. – Девочки, что с вами?Возле калитки Манюня оборачивается и выкрикивает, торжествуя:– Никогда! И ни за что!!!Занавес.* * *Так прошел первый день любовного настроения моей Мани. Поздно вечером, когда мы уже лежали в постели, тетя Света с Олегом и Асей заглянули на огонек к моим родителям. До нас долетали обрывки разговора и взрывы хохота, потом наступила внезапная тишина, кто-то забренчал на гитаре и запел низким, чуть хрипловатым голосом «Арбатского романса старинное шитье». Манечка мигом села в постели, на фоне ночного окна смешно вырисовалась торчащими вразнобой ушками ее круглая голова, она обернулась ко мне и трогательно выдохнула:– Это ОН!Уснули мы с глубоким чувством выполненного долга.* * *Второй день начался Маниными ритуальными занятиями на скрипке. Занятия периодически прерывались громкими «не хочу», «надоело» и «почему я должна, а Нарка нет?».Почему Нарка нет – потому что Нарке в кои веки повезло, и ее взяли в класс фортепиано, а не флейты, например. А кто дурак перевозить фортепиано на лето из квартиры на дачу? Пока Маня мучила скрипку, я возилась со своей младшей сестрой Сонечкой – отбывала наказание за Манюнины

Гдето совсем близко шумело море, ночь накрыла город темным звездным куполом

Впереди были две недели замечательного, полного удивительных приключений отдыха.