Цитаты из книг автора «Надежда Тэффи»

Она (обрывая лепестки маргаритки): – Любит, не любит, любит, не любит, любит! Не любит… Не любит! Он: – Не верьте цветам! Цветы лгут. Она (скорбно): – Мне кажется, что нецветы лгут еще искуснее.

– Посмотрите, какие у той, во втором ряду, огромные брильянты. – Фи! Кто же теперь обращает внимание на брильянты?! Брильянты у всех есть. Теперь даже неприлично брильянты надевать. Теперь в моде художественные украшения. Например, брошка-миниатюра на слоновой кости или на фарфоре. И чем крупнее, тем моднее. У Марьи Петровны величиной с блюдечко, а она и то недовольна, – говорит, что слишком мала. Хочет заказать хорошему художнику копию с «Гибели Помпеи» Брюллова. – Да как же она её наденет? – Укрепит как-нибудь за подрамник к шее. – Да ведь её тогда самоё видно не будет. – Ну сбоку-то будет.

В воскресенье Трифон, мельников работник, едучи из села, завернул в лощину к Явдохиной хатке, отдал старухе письмо. – От сына з вармии. Старуха, тощая, длинная, спина дугой, стояла, глаза выпучила и моргала, а письмо не брала. – А може и не мне? – Почтарь казал – Явдохе лесниковой. Бери. От сына з вармии. Тогда старуха взяла и долго переворачивала письмо и ощупывала шершавыми пальцами с обломанными ногтями. – А ты почитай, може, и не мне. Трифон тоже пощупал письмо и опять отдал его. – Та ж я неграмотный. У село пойдешь, у селе прочтут. Так и уехал.

Когда попугай в цирке гасит из ведёрка игрушечный пожар, это очень занятно и весело, но на настоящий пожар всё-таки никто попугая не пригласит.

Увидел детей, сконфузился, заспешил. – Я теперь пойду. Мне пора. Меня очень в одно место звали! Он не смотрел в глаза и все суетился. – Звали одни помещики… погостить.

интересно посмотреть, что-то делает дедушка. Дедушка сидел как тогда, в первый день, на крылечке, перевязывал веревкой свой клеенчатый узелок и сам с собой разговаривал. Приблудная пустолайка стояла тут же и внимательно слушала.

Белка, заведя хвост крючком, проводила его до ворот. Там он снова обернулся. Девочки уже не стояли рядом. Они озабоченно втыкали зеленые травинки в щели крыльца и о чем-то бойко спорили. Дедушка пождал минутку, повернулся и пошел. Белка насторожила ухо и несколько раз тявкнула ему вслед. Приблудная была, пустолайка.

Дверь открыта. Удивленные лица железнодорожных служащих… вытаращенные глаза Петра Игнатьевича… Она забыла все, что приготовилась сказать, и, напряженно улыбаясь, со слезами на глазах, неожиданно для себя самой пролепетала: «Пора обедать!» – Спасибо за сюрприз, – мрачно ответил муж, помогая ей слезть и пристально всматриваясь в темный угол вагона, где, затаив дыхание, неподвижно замер бедный декадент. Вдруг ноздри Петра Игнатьевича дрогнули, шея налилась кровью… – Пломбу! – скомандовал он, обращаясь к кондуктору, и, собственноручно задвинув одним ударом сильной руки тяжелую дверь вагона, надписал на ней мелом: «В Харьков, через Москву и Житомир». – Готово! Приложили пломбу. Кондуктор свистнул, вскакивая на тормоз. Стукнули буфера, звякнули цепи, глухо зарокотали колеса. Поезд тронулся… О, никогда тебя он не забудет. Забытый путь!..

Софья Ивановна робко стукнула и вдруг, набравшись смелости, отчаянно забарабанила руками и ногами. – Ах, подлецы! – закричал странно знакомый голос. – Не выгрузивши свиней, отправлять вагон! Я вам покажу, мерррзавцы! Отворить! Засов с грохотом отодвинулся. – Петин голос!.. Петя!.. Господи, помоги! Скажу, что нарочно к нему… Заждалась с обедом… беспокоилась… Боже мой! Боже мой!

Софья Ивановна подошла к двери и стала прислушиваться. Декадент, вынув из кармана зеркальце и гребешок, приводил в порядок прическу. «Вот идиот! Точно не все равно, в каком он виде будет вылезать из собачьего вагона!» – Что же теперь прикажете делать? – спросил поэт таким тоном, словно все, что происходило, было придумано самой Софьей Ивановной и вполне от нее зависело. – Нужно постучать… Господи, как все это глупо!.. Рабочие… смеяться будут… Все равно, я не могу дольше ехать… Я измучилась!.. – И она горько заплакала. К вагону подходили.