Глава 4. Печальница

На следующий день гора вдохнула, и Вероника выучила правило.

Она стояла во дворе — её привели показать двор, «чтобы знала, где что», — и дым хлынул из трещин скалы, густой, без запаха, и лёг ей на плечи, как чья-то тяжёлая ладонь, и она перестала дышать. Не сразу: сначала вдохнула, и дым шёл в грудь, и стало плохо, так плохо, что коленки — а коленки её не слушались, — и она перестала дышать.

И дым остановился.

Не растаял. Остановился. Как вода у берега. И стоял так, на её плечах, на её затылке, в её волосах, — минуты две, может три, — и она считала, как он учит, как ступени, как пальцы, — и потом дым выдохнул. Ушёл. Тихо. Почти бережно.

А в скале, под ногами, что-то отозвалось. Одно. Коротко. Как щелчок.

Она сглотнула и пошла в дом.

— Ты не дышала, — сказал Ильич, когда она вошла. — Я видел.

— Я знала.

— Ты не знала. — Старик сказал это так, будто она сказала, что умеет летать. — Ты почувствовала. Дым не давит на всех. Он давит на тех, кого узнаёт.

— Кого он узнаёт? — спросила она.

— Огневидов, — сказал Ильич. — И тех, кто их носит.

Она не спросила, что это значит. Она шла в восточную комнату, к станицам, и у неё в голове была одна мысль: он выбирал жен по одному признаку, и этот признак — она, и он выбирал её не ради неё, а ради того, что у неё под кожей.

И почему-то от этой мысли ей стало легче.

Потому что если она — инструмент, то инструмент можно сломать, можно потерять, можно выбросить, но нельзя забыть. А её мать он не забыл: девять лет, а помнит, что хлеб жарили дольше. Значит, его память — это не клетка. Это просто он. И с этим, пожалуй, жить можно.

• • •

Станицы ждали.

Она села, навязала основу — тонкую, льняную, — и руки сами помнили: мать учила, с пяти лет, на кухне, над печкой, и пальцы её двигались, как чьи-то чужие, уверенные, и нить ложилась ровно, без «криво в левом углу».

Крутка на катушке была белая.

Она намотала на палец — живая, тёплая, как нить из чужого дома, — и не стала втягивать в основу. Отрезала кусочек, положила в карман, и села ткать дальше, и не понимала, зачем, и не могла остановиться, и ткала до вечера, и когда огонь в зале зажёгся, она была так уставшая, что почти не чувствовала, как чёрное пламя тянется к её нитям.

Ели молча. Он сказал одно:

— Как умерла мать?

Она подняла глаза. Он смотрел в миску, как всегда.

— От долга, — сказала она. — Сделала свою часть и не дожила до своей.

— Чью часть?

— Свою. Она была печальницей. Здесь. — Она кивнула на скалу. — Девять лет назад.

Он не поднял глаз. Дожел миску. Положил ложку ровно.

— Значит, ты знаешь этот дом, — сказал он.

— Я знаю эту деревню. Дом — нет.

— А печь?

— Печь — да.

Пауза. Пламя колыхнулось.

— Печь, — повторил он. — И станок. И хлеб, который я жарил дольше, потому что ты просила. — Он поднял глаза. Угли. — Ты всё знала, жена. С первого дня. Ты просто не сказала.

— Я сказала, — сказала она. — На суде. Я сказала: «Я, дочь печальщицы, пришла платить долг».

— На суде, — сказал он. — Здесь ты не сказала.

— Здесь не было суда.

Он посмотрел на неё — долго, не моргая, как смотрят на того, кто сказал что-то очень хитрое и очень честное одновременно, — и сказал:

— Ешь.

И это было всё. Ни крика, ни угрозы, ни огня. Просто «ешь». И почему-то от этого было страшнее, чем от крика: он принял. Он принял её ложь как факт, как хлеб, как погоду, и это значит, что теперь он будет помнить. А он помнит.

• • •

Ночью начался приступ.

Вероника спала — не притворялась, правда спала, днём навалилась усталость такая, что глаза закрывались сами, — и проснулась от хруста.

Не того хруста, что был в первую ночь. Тот был в камне, в скале, далеко. Этот был здесь, в стене, в трёх шагах от кровати, и он шёл волнами, и с каждой волной трещина в камне ширилась, и в трещину сочился дым — чёрный, без запаха, густой, — и дым тянулся. Не к ней. К её рукам. К ладоням, свисающим с края постели.

И она поняла, что он не тянется.

Он боится.

Чёрный дым, который девять лет жрёт его изнутри, который выел полскалы, который, может, и на неё подождал, — этот дым отходил от её ладоней, как пёс от палки, и трещина в стене, через которую он сочился, стеныла.

Её руки светились.

Тихо. Тонко. Как свеча за стеной. И нити — все нити в комнате, в камне, в дыму, — поднимались, одна за другой, и ложились ей в ладони, и она не плела. Она просто держала. Просто держала, как держат чашку горячего, и ладони её горели, не больно, ровно, по-матерински, — и дым отходил, и трещина стыла, и хруст в скале замедлялся, как дыхание спящего.

Она не помнила, когда открыла глаза.

Ладони не светились. На правой — маленький ожог, тонкий, как нить, белёсый, и в руке, сжатой кулаком, — игла. Материнская. Чёрная. С вымотанным ушком.

Она сидела в темноте и смотрела на ожог, и не могла понять, чего ей больше хочется: заплакать или засмеяться.

Утром, в зале, она поставила поднос, и Ильич, дожидавшийся за дверью, не вошёл сразу. Он стоял в дверях и смотрел на неё — на руки, на ладони, на то, как она держит спину, — и сказал, негромко, как будто боялся, что кто-то услышит:

— Огонь прошлой ночью утих. Впервые за шесть лет.

Вероника не ответила.

— Он не спрашивал, — продолжил старик. — Не спросил, что случилось. Он просто… — Ильич остановился. — Он просто гасил его сам. Девять лет. А вчера он позволил.

Она посмотрела на него. На старика с вышитой спиралью на груди. На человека, который здесь дольше, чем деревня.

— Скажи ему, — сказала она, — что я не умею его лечить.

— Я не скажу, — сказал Ильич. — Он и так знает.

И в этот момент, за столом, в зале, там, где сидел он, где он ел свой ровный хлеб и смотрел в миску, — там, где она не видела его глаз, — его рука, лежавшая на столе, медленно, на два пальца, отступила от края.

Не от еды.

От неё.

И это было, кажется, самое страшное, что он с ней делал. Не огонь. Не дым. Не «ты врёшь».

А то, что он отступил.

Потому что те, кто отступают, — те, кто уже решили, что она — не его.

Или те, кто уже решили, что она — его, и боятся.

А Вероника не знала, чего он хочет. И впервые за два дня это не было страшно.

Это было честно.