Глава 2. Номер четыреста двенадцать

Кирилл

Самолёт сел в слякоть, как в плохую новость: мягко и сразу тяжело.

Воронеж из иллюминатора был плоский, мокрый, с рекой цвета мокрого асфальта. Я люблю такие города. В них меньше театра. Больше правды в углах домов.

В такси пахло хвоей освежителя и чужим обедом. Водитель спросил, в командировку ли, и не стал ждать ответа. За окном шли гаражи, потом советские ленты кварталов, потом центр, который делает вид, что он про Европу: вывески, кофейни, мокрый камень. Я смотрел не на это. Я смотрел, сколько в городе ещё живых вывесок. Живая вывеска — та, под которой вечером стоит хотя бы один человек не из рекламы.

Отель «Северный» оказался ровно тем, чем должен быть отель для людей вроде меня: ковёр, который глушит шаги, коридоры цвета слоновой кости, улыбка на ресепшене, не доходящая до глаз. Номер четыреста двенадцать. Девятый этаж. Вид на проспект, на мокрые крыши, на рекламу телефона, с которого якобы начинается новая жизнь.

Я распаковал чемодан за двенадцать минут. Рубашки, чёрное, серое, папка, зарядки, таблетки, которые не снотворное и всё равно не работают. Поставил ноут. Открыл файл.

«Радио Река». Региональный актив. Частота 103,1. Здание — интерес к участку у набережной. Рекомендация управляющего комитета: сокращение живой сетки, перевод под федеральный пакет, подготовка объекта к смене назначения. Срок: шесть недель. Куратор на месте: К. С. Волков.

Шесть недель — это вежливость. Обычно хватает трёх.

Я знаю, как это делается. Сначала цифры. Потом лица. Потом тишина, в которой уже никто не спорит, потому что спорить негде. Люди потом говорят: он был корректен. Это самое страшное, что обо мне можно сказать.

В семь вечера я съел безвкусную рыбу внизу, в ресторане с вилками тяжелее смысла. В девять ответил Лапину: «На месте. Завтра первая рамка». В десять лежал на кровати и смотрел в потолок, который ничего мне не был должен.

Бессонница — не романтика. Это профессия. Когда долго выключаешь чужие шумы, свой собственный становится невыносимым. В голове всегда остаётся последняя редакция: макет полосы, которую больше не напечатают. Голос отца в трубке: «Ты хотя бы название оставил?» Я оставил. На две недели. Потом пришла сеть объявлений.

Я встал. Прошёл до окна. Проспект блестел, как мокрый кабель. В номерах напротив кто-то смотрел футбол без звука. Я открыл мини-бар, закрыл, не взяв ничего. Алкоголь даёт сон на час и утро, за которое стыдно перед самим собой. Стыд у меня и так в профиците.

На тумбе стояли часы с приёмником. Чёрная пластмасса, зелёные цифры, колёсико настройки — вещь из другого договора с временем. Уборщица, видимо, не решилась выбросить.

Я крутанул колесо.

Сначала реклама вклада. Потом поп, в которой девушка обещала ненавидеть и любить в одной строчке. Потом церковный хор на чьей-то волне, залетевший сюда по ошибке атмосферы. Потом треск.

Потом — она.

Голос вошёл в комнату без стука. Низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой, как после долгого разговора на морозе. Не «радиоведущая из ролика». Живой рот близко к микрофону.

«…не надо объяснять, почему не спится. Это вообще необязательно, вы не на приёме. Просто оставайтесь. За окном снег, в студии плохой чай, и нам с вами, кажется, по пути.»

Я сел на край кровати.

Не потому что красиво. Потому что тело, которое шесть месяцев не умело выключаться, вдруг нашло ручку громкости.

Она говорила с кем-то — с женщиной, у которой дочка уехала в Питер. Не жалела. Не давила на слезу. Держала паузу так, как умеют только люди, которые сами боятся пустых квартир. Потом поставила музыку без слов. Гитара шла по номеру, как свет из-под двери.

Я лёг поверх покрывала, не раздеваясь. Пальто висело в шкафу, но холод остался в плечах, привычный, командировочный. Приёмник светился зелёным, по-больничному.

«Если вы ещё не спите — значит, мы свои. Оставайтесь до конца. Я никуда не ухожу.»

Я закрыл глаза.

И — вот глупость, вот профессиональный провал — уснул.

Без таблетки. Без счёта вдохов. Без той внутренней дыры, в которую обычно падаю до утра.

Мне снился не отец. Не закрытая редакция. Снилась река под мостом и голос, который шёл по воде, как по проводам.

Проснулся в семь десять от собственного стыда.

Сначала не понял, где я. Потом понял хуже: что именно меня выключило. Зелёный глазок приёмника всё ещё горел. В эфире уже утро — бодрый мужской тембр, пробки, шутки про погоду, реклама мебели. Её не было. Ночь кончилась, как должна кончаться ночь: без обязательств.

Я встал под душ, выкрутил воду до горячего, потом до ледяного. В зеркале был человек, которого вчерашний сон сделал слабее. Сон — это уже зависимость. Зависимость от актива, который я приехал убить, — это уже анекдот.

В папке на столе лежала распечатка. «Сомова В. А., 30 лет. Ведущая ночного эфира. Ранее — штат московской станции „Капитал FM“, слот 00:00–03:00. Увольнение по соглашению сторон, 2022. Локальная аудитория лояльна, рекламный потенциал ограничен.»

Ограничен. Какое аккуратное слово для живых.

Я завязал галстук и снял его. Слишком похоронно, даже для меня. Осталась чёрная водолазка и пальто. В лифте смотрел на свои руки и думал, что отец в такие минуты доставал сигарету, даже когда уже не курил: просто чтобы пальцам было что держать вместо вины.

До станции шёл пешком. Хотелось понять город ногами, не через стекло такси. Слякоть заходила в обувь. На остановке женщина ругалась в трубку тихо, почти нежно. Напротив киоск продавал цветы, которые в январе выглядят как извинение.

Здание «Радио Реки» я узнал по вышке. Она была ржавая и упрямая. Такие вышки ещё помнят, что голос может идти далеко без приложения.

В холле меня встретила женщина в красном пальто — Белова, продюсер утра, разведена, ребёнок, кредит. Я знал это до рукопожатия. Это моя болезнь: я приезжаю в чужие жизни уже прочитанным файлом.

— Кирилл Сергеевич, — сказала она слишком бодро. — Мы очень рады. То есть мы готовы. То есть… Марина Викторовна наверху.

— Я не кусаюсь, — сказал я.

— Жаль, — ответила она и тут же испугалась собственной шутки. — Кофе?

— Потом.

В зале была вода, печенье и страх. Страх имеет запах: дешёвый парфюм поверх пота. Директор улыбалась так, словно улыбка могла войти в отчёт отдельной строкой. Стажёрка писала слишком много. У окна сидела она.

Я узнал голос раньше лица. Это было физически нелепо: днём, в свитере цвета мокрого асфальта, с волосами, собранными так, будто руки делали причёску в лифте, она не совпадала с ночью. И совпадала полностью. Рот. Посадка плеч. Способ смотреть — не снизу, не сверху, в упор, как в микрофон.

Валерия Сомова. Актив. Проблема. Человек, из-за которого я сегодня проспал без таблеток.

Я сказал её имя раньше, чем следовало. Сказал «я знаю, кто она» — и увидел, как это её кольнуло. Хорошо. Пусть колет. Если начнём с нежности, я не закрою даже дверь.

Цифры я знал наизусть. Произносил их спокойно. Спокойствие в таких комнатах действует сильнее крика: люди начинают ненавидеть себя за то, что не могут возмутиться так же тихо.

Она возмутилась иначе. Встала. Стул крикнул.

— У нас нет печенья. Зато есть люди, которым не спят по причинам, не входящим в вашу папку.

Я почти улыбнулся. Помешал себе.

Мне нравятся люди, которые защищают уже горящий дом. Не потому что они правы. Потому что в этот момент они живые, а я — нет.

— Я приду, — сказал я про ночь. И сам услышал, как это прозвучало.

Не опаздывайте, добавил, чтобы вернуть дистанцию. Она вернула сильнее.

В коридоре было холоднее, чем в зале. Я остановился у старой фотографии на стене: семьдесят четвёртый, люди в галстуках у микрофона с гербом. Подпись выцвела. Осталось только «в эфире».

Белова догнала меня у лестницы.

— Она не стерва, — сказала быстро. — Она просто… это её дом. И ещё один дом у неё уже отбирали. Имейте в виду, если собираетесь быть человеком, а не папкой.

— А если папкой?

Таня Белова посмотрела на меня так, как смотрят на погоду: без иллюзий.

— Тогда хотя бы не слушайте её ночью. Это нечестно.

Я ничего не ответил.

Потому что уже слушал. И уже знал, что вечером снова включу зелёный глазок. Не для аудита. Для того, чтобы проверить, повторюсь ли я в слабости.

Слабость, которая работает, — самая дорогая из всех.

На улице снег пошёл гуще. Я поднял воротник и подумал, что шесть недель — слишком много, если в первую ночь город уже говорит со мной её ртом.