Ася.
После урока Ася думала, что самое страшное — это слова.
Она ошибалась. Слова были только началом.
Звонок с урока истории прозвенел, как сигнал к старту. Ася вышла из класса на ватных ногах, чувствуя спиной жгучий взгляд Леры. Та не сказала больше ни слова — просто вылетела в коридор, оставив за собой шлейф дорогих духов и невысказанной угрозы. Но Ася знала: это не конец. Это даже не начало конца. Это затишье.
— Ты с ума сошла? — Мира догнала её у лестницы. Глаза у неё горели — смесь ужаса и восторга. — Ты только что объявила войну самой популярной девушке школы. При всём классе. Ты понимаешь, что теперь будет?
— Она первая начала, — сказала Ася.
— Да, но есть правило: Лера начинает — Лера заканчивает. А ты перебила её на середине. Такого не прощают.
— Что она мне сделает? Вызовет на дуэль?
Мира хмыкнула, но веселья в этом хмыке не было.
— Хуже. Она сделает так, что тебя здесь сожрут по кусочку, а ты даже не поймёшь, кто именно откусил первый.
Они спускались по лестнице, и Ася чувствовала на себе взгляды. Не те, что были утром — оценивающие, равнодушные. Теперь в них появился интерес. Опасный интерес, какой бывает у прохожих, которые замедляют шаг у места аварии. Она стала событием. Новенькая, которая дала отпор. Это либо возносило на пьедестал, либо делало мишенью.
Ася знала, что пьедестала ей не видать.
В столовой было людно и шумно. Ася взяла поднос, машинально выбрала что-то из еды — кажется, суп и кусок хлеба — и оглянулась в поисках свободного стола. Мира тянула её в дальний угол, подальше от эпицентра, где за большим овальным столом уже восседала Лера.
— Сюда, — скомандовала Мира. — У нас тут резервация для ботаников.
— А это безопасно?
— Относительно. Сюда долетают только словесные снаряды, не физические.
Они сели. Ася попыталась есть, но суп был безвкусным, а хлеб застревал в горле. Она смотрела в тарелку и уговаривала себя не поднимать голову. Если не смотреть на них, может, они не заметят. Может, пронесёт.
Не пронесло.
— О, смотрите! — голос Леры разрезал шум столовой, как скальпель. — Наша новенькая. Та самая, которая у нас эксперт по революциям.
Ася подняла глаза. Лера стояла у своего стола, опершись на спинку стула, и говорила достаточно громко, чтобы её слышала половина зала.
— Девочки, — продолжала она, обращаясь к свите, — вы знали, что Анастасия Соболева перевелась к нам по специальной программе? Для особенных детей.
— В смысле? — подала голос одна из Теней, явно по сценарию.
— В смысле — с отклонениями. У неё справка. Психиатр, невролог, что там ещё... Мамочка, наверное, еле выбила. Бедняжка.
По столовой прокатилась волна смешков. Ася почувствовала, как лицо заливает жаром. Пальцы, сжимавшие ложку, онемели.
— Лера, отстань, — негромко сказала Мира. — Это не смешно.
— Ой, Мирослава, ты всё ещё с ней? Я думала, ты умнее. Или тебе просто нравится коллекционировать неудачников?
— А тебе нравится быть стервой на публику? У тебя это отлично получается.
Смех стал тише. Кто-то из дальних столов повернулся — начиналось шоу. Ася чувствовала, как воздух в столовой сгущается. Так бывает перед грозой — сначала тишина, потом вспышка.
Лера медленно подошла к их столу. Каблуки цокали по плитке — ритмично, как метроном. Она остановилась напротив Аси, упёрлась ладонями в край стола и наклонилась так, что их лица оказались совсем близко.
— Слушай сюда, Соболева, — голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты думаешь, раз ты мне ответила разок, ты теперь крутая? Ты никто. Ты пустое место. И я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом слове.
— Зачем тебе это? — спросила Ася, и собственный голос показался ей чужим — слишком ровным, слишком спокойным. — Ты меня даже не знаешь.
— А зачем мне тебя знать? Ты просто грязь на моём полу.
Лера выпрямилась, оглянулась на зал — убедиться, что аудитория смотрит — и лёгким движением опрокинула поднос Аси. Суп полетел на колени, хлеб упал на пол, ложка звякнула о плитку. По столовой пронёсся смех — громче, смелее, с явным облегчением: хищница показала зубы, иерархия восстановлена, можно расслабиться.
Ася сидела неподвижно. Горячий суп пропитывал джинсы, но она почти не чувствовала. Она чувствовала другое — знакомую пустоту внутри, которая открывалась в такие моменты. В прошлой школе это называлось «отключка». Учителя думали, что она задумывается. Врачи говорили — защитная реакция. Ася называла это «режим ноль». Когда боль становится невыносимой, ты просто перестаёшь её чувствовать. Ты выходишь из тела, оставляя его разбираться с реальностью самостоятельно.
— Эй! — голос Миры прорвался сквозь вату. — Лера, ты переходишь границы!
— Границы? — Лера засмеялась. — Мирослава, границы для тех, у кого есть территория. А у вас её нет.
Она развернулась и пошла обратно к своему столу — победительница. Свита расступилась, принимая её, как королеву в тронный зал. Кто-то из парней хлопнул Лере, кто-то присвистнул. Остальные просто смотрели — с облегчением, что мишенью стала не она, не он, а кто-то другой.
Мира достала салфетки и принялась промокать Асины джинсы.
— Не смей плакать, — зашептала она. — Слышишь? Не смей. Если заплачешь — они победили.
— Я не плачу, — сказала Ася.
И это было правдой. Глаза были сухими. Внутри была пустота. Огромная, белая, звенящая, как выключенный телевизор.
— Вот и правильно. Давай встанем и уйдём. Спокойно, медленно, как будто нам плевать.
— Мне плевать.
— Вот и отлично. Пошли.
Они встали. Ася нагнулась, подняла ложку и положила на пустой поднос. Руки не дрожали. Ноги слушались. Она прошла через всю столовую, чувствуя спиной десятки глаз, и ни разу не обернулась.
У самого выхода она вдруг столкнулась взглядом с Даном.
Он сидел за дальним столом — с командой, с Пашей и остальными. Перед ним стоял нетронутый обед. Он смотрел на неё. Не так, как другие — не с любопытством, не с насмешкой. С чем-то другим. С узнаванием.
Он знает, — подумала Ася. — Он знает, каково это.
Она отвела взгляд первой.
После уроков Мира вызвалась проводить Асю до дома.
— Не надо, — сказала Ася. — Я сама. Мне полезно побыть одной.
— Полезно? После того, что было?
— Именно после того, что было.
Мира помялась, явно не желая оставлять новую подругу одну, но в конце концов сдалась.
— Ладно. Но если что — звони. Я серьёзно. У меня телефон всегда включён. И я живу в двух остановках.
— Спасибо, Мира.
— За что?
— За то, что ты единственная, кто сел со мной.
Мира улыбнулась — тепло, без всякой театральщины.
— Эй. Ботаны должны держаться вместе. Иначе хищники нас сожрут.
Она махнула рукой и скрылась за поворотом. Ася осталась одна на школьном крыльце.
День клонился к вечеру. Солнце уже цеплялось за крыши пятиэтажек, и длинные тени перечёркивали двор. Ася глубоко вдохнула холодный осенний воздух и медленно пошла в сторону дома.
Дом. Какая ирония. Она не чувствовала себя дома нигде — ни в старой квартире, ни в новой. Там были мама с её бесконечными звонками, папа с его вечным «не подписывай ничего без меня», коробки, которые она так и не разобрала, и тишина, которая была хуже крика.
Но где-то за этими домами, за ржавыми гаражами, была другая тишина. Та, в которой рождалась музыка.
Ася не заметила, как ноги сами свернули не к подъезду, а в сторону гаражного кооператива. Она просто шла — и вдруг оказалась там. Знакомая бетонная коробка, железная дверь с облупившейся краской, мутное окошко под потолком. Гараж номер четырнадцать.
Она не знала, кто там играет. Не знала, придут ли они сегодня. Но ей нужно было услышать этот ритм снова. Он был единственным, что заглушало голос Леры в голове. Единственным, что возвращало её в тело из режима «ноль».
Ася села на старый ящик у стены, обхватила колени руками и стала ждать.
Они пришли через час.
Сначала появился Кир — в своей косухе, с бас-гитарой в чехле за спиной. Он заметил Асю издалека и замер.
— О. Тень.
— Меня зовут Ася.
— Я знаю. Соболева. Ты сегодня устроила шоу в столовой.
— Это Лера устроила шоу. Я просто сидела.
Кир хмыкнул и присел на корточки рядом.
— Знаешь, что я понял за три года в этой школе? Лера никогда не нападает просто так. Ей нужна причина. Иногда причина — это просто твоё существование.
— Я заметила.
— И ты всё равно здесь сидишь. Ждёшь кого-то?
— Я жду музыку.
Кир прищурился. Его глаза — тёмные, с вечной искоркой сарказма — вдруг стали серьёзными.
— Ты та, кто слушает за стеной? Три месяца?
Ася кивнула.
Кир присвистнул.
— А Дан знает?
— Не уверена.
— Так. Это интересно. — Он помолчал, явно что-то прикидывая. — Ладно, Соболева. Раз уж ты здесь, давай знакомиться по-настоящему.
Он протянул руку — худую, с обгрызенными ногтями и парой серебряных колец:
— Кир. Басист, автор текстов, главный изгой и по совместительству голос разума в этом бардаке. Будем дружить?
Ася посмотрела на его руку. Потом на его лицо — колючее, насмешливое, но без намёка на фальшь. И пожала.
— Ася. Художница, новенькая и, кажется, главная мишень твоей одноклассницы.
— Принято. — Кир легко поднялся. — Тогда слушай, художница. Раз ты всё равно здесь, заходи внутрь. Хватит мёрзнуть за стеной. Сегодня у нас новая песня. Будешь первым слушателем.
— А Дан? Он не будет против?
— Дан? — Кир усмехнулся. — Дан будет в бешенстве. Но это его вечное состояние. Пошли.
Он открыл железную дверь, и Ася впервые переступила порог гаража номер четырнадцать.
Внутри пахло бензином, старой кожей и чем-то металлическим. Стены были завешаны яичными лотками — для звукоизоляции, догадалась Ася. В углу громоздилась барабанная установка — потёртая, с облупившейся эмблемой, но собранная с любовью. У стены стояли усилители, опутанные проводами. На полу — ковёр, протёртый до дыр. Единственная лампочка под потолком давала тусклый жёлтый свет.
И здесь было прекрасно.
— Располагайся, — Кир кивнул на старый диван у стены. — Сейчас подтянется наш великий и ужасный.
Ася села, оглядываясь. На стене, над барабанами, висел лист ватмана с наброском логотипа группы — стилизованные буквы «НС», перечёркнутые молнией.
— «Нервный срыв»? — прочитала она вслух.
— Ага. Дан придумал. Говорит, это его естественное состояние.
Дверь гаража лязгнула, и внутрь вошёл Дан.
Он был в той же толстовке, что и в школе, но теперь она была мятой, а волосы взъерошены, как будто он долго тёр лицо ладонями. В руке — рюкзак с палочками. Он шагнул в круг света и замер, увидев Асю.
— Какого чёрта?
— Привет, дорогой, — Кир театрально поклонился. — У нас гостья. Познакомься: Ася Соболева, она же Тень-за-стеной. Оказывается, мы с ней сегодня учились в одной школе. Мир тесен.
Дан молчал. Он смотрел на Асю, и она видела, как в его глазах борются эмоции — удивление, злость, недоверие и что-то ещё, чему она пока не могла подобрать имя.
— Ты? — сказал он наконец. — Ты три месяца сидела там?
— Да.
— Зачем?
— Музыка.
— Что «музыка»?
— Ваша музыка. Она... — Ася замялась, подбирая слова. — Она заглушает то, что я не хочу слышать.
Дан шагнул ближе. Теперь он стоял прямо перед ней — высокий, напряжённый, сжимающий рюкзак так, что побелели костяшки.
— Что ты знаешь?
— Ничего. Я только слышала.
— Этого достаточно. — Он обернулся к Киру: — Ты зачем её пустил?
— Потому что она наша, Дэн. — Кир пожал плечами. — Она слушала нас три месяца. Она не сдала нас школе. И Лера сегодня пыталась её сожрать. По-моему, это автоматически делает её частью племени.
— Мы не племя.
— Мы группа. А группа — это те, кто слышат друг друга. — Кир выразительно посмотрел на Дана. — Ты сам говорил.
Повисла пауза. Дан смотрел на Асю. Она выдержала его взгляд — не опуская головы, не прячась за чёлку.
— Ты умеешь рисовать, — сказал он наконец. — Тот рисунок. В скетчбуке. Это ты меня нарисовала?
— Я нарисовала звук. Ты был частью звука.
— Покажи.
— Зачем?
— Хочу увидеть.
Ася помедлила. Потом достала из рюкзака скетчбук, пролистала до нужной страницы и протянула Дану. Он взял альбом — осторожно, как хрупкую вещь, и долго смотрел на рисунок.
На листе был парень за барабанами. Лица не было — только силуэт. Но в этом силуэте, в каждом штрихе, в каждой тёмной линии было столько боли и ярости, что Дан на секунду перестал дышать.
— Это я? — тихо спросил он.
— Да.
— Но ты не знала, как я выгляжу.
— Я знала, как ты звучишь. Этого хватило.
Дан медленно закрыл скетчбук и вернул ей.
— Ты странная, Соболева.
— Я знаю.
— Это не комплимент.
— Я знаю.
Он вдруг усмехнулся — коротко, одними уголками губ, но это была настоящая усмешка, не маска.
— Ладно. Раз Кир тебя впустил — сиди. Только не мешай.
— Не буду.
Дан скинул толстовку, оставшись в футболке, и сел за барабаны. Кир взял бас-гитару. Они обменялись взглядами — без слов, по давней привычке — и начали играть.
Это была новая песня.
Она начиналась медленно — глухой пульс бочки, низкий гул баса, будто сердце огромного зверя просыпается под землёй. Потом ритм ускорился, бас взорвался режущим риффом, и Кир запел — хрипло, зло, выкрикивая слова так, будто они жгли ему горло:
«Смотри на меня — я то, что ты создал,
Твой страх и твой флаг, твой камень и сталь,
Ты думал, я сдамся, ты думал, я — ноль,
Но я тишина, что рождает огонь...»
Ася слушала — и рисовала. Рука двигалась сама. На бумаге рождались линии — острые, рваные, как музыка. Тёмно-красные барабаны, синий бас, а между ними — свет. Тонкий, белый, как лазерный луч. Он пробивался сквозь тьму, и Ася не знала, откуда он взялся, но знала, что это важно.
Когда песня закончилась, в гараже повисла тишина — густая, звенящая.
Кир отдышался, вытер пот со лба:
— Ну как?
— Второй куплет провисает, — сказала Ася, не поднимая головы от рисунка.
Кир поперхнулся.
— Что?
— Второй куплет. Ты теряешь ритм на слове «сломай меня». Там нужно либо два слога убрать, либо барабаны раньше вступают.
Кир уставился на неё. Потом на Дана.
— Дэн. Она разбирается в музыке.
— Я слышу, — Дан смотрел на Асю поверх барабанов. В его глазах было что-то новое — не просто любопытство. Уважение.
— Откуда? — спросил Кир.
— Не знаю. Я просто слышу.
— Ты «просто слышишь» и говоришь мне, как писать тексты? Знаешь, что? Ты принята.
— Во что?
— В группу. Будешь нашим звукорежиссёром. Или редактором. Или кем захочешь. — Кир повернулся к Дану: — Ты против?
Дан помолчал. Потом покрутил барабанную палочку в пальцах и сказал:
— Пусть остаётся.
Три слова. Но для Аси они значили больше, чем всё, что ей говорили за последний год.
Она осталась в гараже до позднего вечера. Они репетировали ещё два часа, потом пили чай из термоса Кира, и Ася впервые за долгое время чувствовала себя не лишней, не чужой, не Молью. Она была частью чего-то.
А когда она наконец ушла, Дан долго смотрел на закрытую дверь.
— Что? — спросил Кир.
— Ничего.
— Врёшь.
— Она странная.
— Ты уже говорил.
— Она видит меня.
Кир отставил термос и посмотрел на друга — без обычной насмешки, серьёзно.
— Может, потому что ты наконец показался?
Дан ничего не ответил. Он взял палочки и начал выбивать дробь — тихую, задумчивую.
Ритм, похожий на сердцебиение.
О проекте
О подписке
Другие проекты