от лица Рем Синтари
Суть фрагмента:
Рем становится свидетелем того, как Элрис изменяет что-то в пространстве Академии — её фамильяр ведёт себя необычно, а сама Элрис будто скрывает не только секреты, но и свои настоящие чувства.
В воздухе появляется ощущение: не все в этой встрече объяснимо, а некоторые вещи лучше не понимать сразу.
Я редко хожу по этим коридорам без цели. Обычно ищу укромные места, где можно остаться одному, где фамильяр хоть иногда подаёт признаки жизни. Но сегодня — не тот случай. Сегодня в Академии воздух будто гуще, чем обычно, а шаги отдаются эхом, словно по ним кто-то следит.
Я выбираю длинную лестницу, ту, которую днём почти никто не использует: пол ступенек протёрт до зеркального блеска, а с высоты видно почти весь внутренний двор, где кто-то возится со своими фамильярами, как с ручными зверями. На самом верху лестница упирается в странную галерею, где стены переливаются, как во сне после бессонной ночи.
Я думаю, что сейчас наконец-то останусь один. Но ошибаюсь.
Она стоит спиной, смотрит в мутное окно, как будто её интересует не то, что снаружи, а то, что отражается внутри стекла. Элрис.
Я её видел раньше на общей демонстрации — худенькая, светловолосая, с лицом, как у того, кто привык сам себе выносить приговор.
Но сейчас она не похожа на остальных. Она будто не боится быть не как все.
Я замираю у входа, не зная — уходить или остаться.
Элрис оборачивается, и в этот момент свет в галерее почему-то меняется — будто кто-то зажёг невидимую лампу. Она смотрит на меня не так, как другие: без осуждения, но и не с любопытством. Просто смотрит — будто в упор, но не через, а сквозь меня.
— Ты, кажется, не из тех, кто бегает толпой? — говорит она. Голос у неё спокойный, но с таким оттенком, как если бы сейчас она сказала что-то смешное, но передумала.
Я хотел ответить что-то умное, но выходит глупо:
— Просто не люблю толпу.
Сам себе раздражённо: вот и весь гений.
Элрис не улыбается, но уголки губ чуть дёргаются.
— Здесь вообще никто толпу не любит. Но все делают вид, что иначе нельзя.
Она снова смотрит в окно, но теперь, я замечаю, фамильяр у неё появляется как-то легко — не зовёт, не требует, просто возникает. Птица, будто нарисованная из букв, вспархивает на её плечо. На крыльях у неё не перья, а символы — они вспыхивают и гаснут, как коды в старых книгах.
Я в первый раз чувствую себя неловко не потому, что меня заметили, а потому что Элрис не спрашивает ничего о моём фамильяре. Она просто видит его — даже когда он, кажется, не здесь.
Я делаю шаг ближе, машинально трогаю запястье — царапина уже почти исчезла.
— Твой фамильяр странный, — говорит Элрис тихо.
И тут же добавляет:
— В хорошем смысле. Обычно у таких, как ты, фамильяры либо не слушаются, либо прячутся глубже.
Я смеюсь, нервно, не зная, радоваться или оправдываться:
— Он просто сам по себе. Наверное, боится меня больше, чем Академии.
— Это нормально, — кивает она. — Иногда фамильяры знают нас лучше, чем мы себя. И не торопятся открываться.
Пауза затягивается. Мы оба молчим, но тишина не давит. Скорее — как будто впервые за долгое время стало не страшно быть в ней.
Элрис вдруг спрашивает:
— Ты когда-нибудь хотел изменить свой сон?
Я не понимаю, о чём она.
— Ты имеешь в виду — сделать его другим? Поменять прошлое?
— Нет, — она смотрит в окно, — не прошлое. Сейчас. То, что ты видишь, пока не спишь. Хотел бы взять и переписать?
Я впервые за день думаю не о страхе, а о возможности.
Не уверен, что у меня есть ответ. Но хочу узнать, как это — переписать свой собственный сон.
от лица Рем Синтари
Суть фрагмента:
Элрис демонстрирует, как её фамильяр меняет пространство, словно перезаписывает саму ткань сна.
У Рема возникает ощущение, что реальность вдруг становится хрупкой и податливой, а поведение фамильяров кажется не до конца объяснимым.
В диалоге между ними скользит что-то неясное — как будто за словами Элрис всегда есть ещё один, скрытый смысл
— Хочешь увидеть трюк? — голос Элрис звучит так, будто она предлагает что-то простое, вроде игры, но я ловлю в её взгляде напряжение — как у фокусника перед выступлением, когда сам не до конца уверен, что всё под контролем.
Я киваю — скорее из любопытства, чем из храбрости.
В этот момент фамильяр Элрис вдруг вытягивается, как тень от костра на ветру. Его контуры плывут, и на мгновение я вижу внутри него вспышку серебристого света, похожего на отражение луны в разбитом стекле.
На крыльях птицы снова мерцают символы — теперь я замечаю, что часть из них похожа на знаки из моих старых снов, о которых никому не рассказывал. Я внутренне сжимаюсь, будто кто-то только что залез ко мне в голову и вынес наружу всё странное.
Элрис медленно поднимает руку, и пространство вокруг начинает дрожать, как воздух над костром.
Стены галереи становятся размытыми — на секунду кажется, что если сделать шаг в сторону, можно провалиться сквозь них, оказаться в совсем другой Академии, где никто не знает твоего имени.
Пол под ногами больше не кажется твёрдым — я ловлю себя на том, что как будто стою не здесь, а в каком-то коридоре из сна: каждая ступенька поддаётся, как будто сейчас уйдёт вниз, если я стану слишком тяжёлым.
Фамильяр Элрис взлетает, оставляя за собой едва заметный след — будто бы невидимой кистью чертит линии по воздуху.
На мгновение мне кажется, что слышу тихий шелест — не слова, не песню, а какой-то скрытый код, в котором мог бы быть мой страх, если бы я умел его распознать.
Потом на стене появляются руны — они складываются, движутся, одна из них на миг вспыхивает жёлтым, и я почти уверен, что видел этот знак в одном из своих кошмаров.
Свет меняется, становится то бледным, то слишком ярким.
В голове всплывает ощущение: что-то не так, как будто я вдруг вспомнил не свой сон, а чужой.
— Это всегда так? — я спрашиваю, пытаясь не показать, что мне не по себе.
Элрис чуть улыбается:
— Никогда не знаешь, получится ли.
Она медленно опускает руку, и часть символов исчезает — остальные будто растворяются в воздухе, остаются только короткие блики на стекле.
— Иногда фамильяр делает всё сам, — говорит она. — Иногда я даже не понимаю, что он “пишет”. Он как будто вытаскивает наружу то, что мы привыкли прятать.
Я замечаю, что мой фамильяр стал плотнее — он, наоборот, не тянется к этим рунам, а уходит глубже в мою тень. Возникает ощущение, будто он чего-то боится, или боюсь я сам — и фамильяр просто повторяет мои чувства.
В этот момент Элрис взмахивает пальцами, и в воздухе появляется прозрачный контур — расплывчатое пятно, где вдруг проступает мой силуэт.
На секунду мне кажется, что вижу себя другим: старше, резче, глаза глубже, взгляд чужой, даже походка не моя.
Сердце бьётся в горле.
— Иногда фамильяры видят то, чего мы сами не готовы знать, — тихо говорит Элрис, даже не извиняясь, а будто предупреждая.
Я отшатываюсь, чуть не спотыкаюсь о край ступеньки.
В этот момент воздух становится гуще — словно кто-то ещё появился рядом, не видимый, но ощущаемый.
Я чувствую взгляд фамильяра Элрис: он не нападает, но наблюдает, будто ждёт, проявится ли во мне что-то опасное.
— Прости, если переборщила, — говорит она.
В её голосе нет вины, но есть странная усталость — как будто она привыкла, что люди пугаются её способности видеть больше.
Я делаю глубокий вдох, чтобы не потерять равновесие.
Смотрю на своего фамильяра: он теперь чуть ярче, как капля тумана на солнце — или мне просто хочется в это верить.
— Ты знаешь, каково это, когда твой фамильяр не слушается? — спрашиваю, почти шёпотом.
— Иногда, — отвечает Элрис. — Но чаще я не слушаю себя.
Между нами, снова появляется тишина — не тяжёлая, а скорее такая, в которой можно спрятаться от чужих вопросов.
Я понимаю: всё, что я видел — всего лишь начало. И магия сна может быть опасной не только для тех, кто её использует, но и для тех, кто не умеет вовремя остановиться.
от лица Рем Синтари
Суть фрагмента:
Разговор Рема и Элрис становится откровеннее: они впервые говорят о своих страхах, подсознании, о том, как фамильяры могут быть отражением не только силы, но и слабости.
За каждым словом чувствуется напряжение, но и редкое взаимопонимание.
В их диалоге много полутонов, уколов и защитных шуток, и ни один из них до конца не раскрывает правду — как будто каждый боится, что станет слишком понятным другому.
Некоторое время после “трюка” Элрис мы молчим. Я слушаю, как воздух возвращается в норму, как будто после того, как кто-то громко шептал, комната вновь осмеливается дышать.
Я специально медлю, выбираю момент, чтобы заговорить первым — и вдруг понимаю, что мне не хочется выглядеть слабым, даже сейчас, когда все карты вроде бы на столе.
— Сколько ты уже умеешь это делать? — спрашиваю так, будто речь о карточных фокусах.
Элрис усмехается — её фамильяр сразу реагирует: чуть меняет цвет, вспыхивает тусклым синим, на мгновение словно становясь прозрачным.
— Сколько себя помню. Мне всегда казалось, что он сам всё делает, а я просто… наблюдаю, — говорит она и вздыхает. — Меня всё время спрашивают, как я контролирую фамильяра. А я не контролирую. Иногда он управляет мной.
Голос у неё тихий, но с лёгким вызовом, будто она проверяет — не осудит ли собеседник.
Я смотрю на своего фамильяра, который сейчас едва заметен, тенью скользит по полу. Пытаюсь его мысленно “толкнуть” — ничего не происходит.
— Мне иногда кажется, что мой фамильяр — это я, когда никто не смотрит. Как будто все мои страхи и слабости — вот они, рядом, только чуть плотнее воздуха.
Элрис усмехается — теперь искренне:
— А ты не думал, что фамильяр — это твоя лучшая часть? Просто она прячется, чтобы не зацепить лишних.
Я хмыкаю:
— Моя лучшая часть всё время сбегает. Значит, я — не фонтан.
В этот момент фамильяр Элрис чуть касается моей тени. В воздухе пробегает дрожь, и мне становится не по себе — будто кто-то только что шепнул мне на ухо не моим голосом.
Свет в комнате вдруг “проваливается”: на мгновение всё становится темнее, чем должно быть, как если бы кто-то приглушил реальность.
— Ты боишься? — спрашивает Элрис так, будто это риторика, но в глазах у неё больше любопытства, чем иронии.
— Чего?
— Себя. Своего фамильяра. Или… того, что увидят остальные?
Я пытаюсь отшутиться, но выходит только кривая улыбка:
— Я больше всего боюсь, что однажды фамильяр решит исчезнуть, а я этого даже не замечу.
Элрис медлит, потом резко, чуть тише:
— А я боюсь, что он покажет что-то, чего я сама не хочу видеть.
Её фамильяр в этот момент сворачивается клубком на её плече, хвост — будто пунктирная линия, дрожит.
— Иногда я думаю, что во мне больше чужого, чем своего. Что фамильяр — как радиоприёмник, ловит сигналы из чужих снов. Иногда это очень страшные сигналы.
Мы оба смеёмся — не потому что смешно, а чтобы разрядить тишину.
Моя тень становится плотнее, я чувствую у ног холод — словно фамильяр хочет спрятаться под пол, но не может.
— Знаешь, — Элрис вдруг говорит серьёзно, — мне кажется, здесь все боятся не фамильяров, а того, что кто-нибудь их поймёт.
Она смотрит на меня, и я впервые замечаю, что её взгляд не просто внимательный — он уязвимый, как у того, кто очень давно не позволял себе никому доверять.
Я замечаю, что фамильяр Элрис и мой как будто “нюхают” друг друга: осторожно, по-кошачьи, каждый готов в любой момент отступить.
— А тебе, правда, никогда не снилось, что фамильяр захочет уйти? — спрашивает она, и в голосе звучит что-то такое, что хочется ответить честно.
Я говорю шёпотом:
— Не только снилось. Иногда я думаю, что если он уйдёт, то и я стану просто отражением. Как стекло после дождя — вроде что-то видно, но только если не приглядываться.
В этот момент где-то за стеной раздаётся скрип — будто по коридору идёт кто-то чужой.
Я замираю, Элрис — тоже.
Мы оба ловим это странное чувство: будто магия в этих стенах живая и только ждёт, когда кто-то проговорится слишком громко.
— Не хочешь исчезать, — говорит Элрис почти невесомо, — значит, пока ещё твой фамильяр с тобой.
Мы оба смотрим на свои фамильяры.
Я впервые за долгое время не хочу, чтобы мой исчезал.
В этом взгляде есть что-то общее, почти дружеское — если дружба может начаться с взаимного страха.
Я вдруг понимаю: мне не хочется быть другим при ней. Даже если она всё равно уже видит меня насквозь.
от лица Рем Синтари
Суть фрагмента:
В Академии всё ещё тревожно — кто-то из старших учеников появляется неожиданно, и Элрис с Ремом вынуждены спрятаться или сбежать, нарушив одно из правил.
Их фамильяры впервые действуют синхронно, появляется ощущение “команды”.
В этот момент Элрис защищает Рема (или наоборот — можно поменять местами), и между ними появляется искра доверия.
Остаётся лёгкая неловкость, но атмосфера теперь другая — между ними уже есть что-то общее, кроме страхов.
— Стой, — Элрис схватила меня за локоть, и я едва не потерял равновесие.
Где-то за поворотом раздался сухой хлопок — звук, который в Академии значит только одно: кто-то из старших решил проверить, нет ли “нежелательных” в их зоне.
В груди кольнуло что-то смешное — смесь страха и восторга. Даже фамильяр шевельнулся сильнее, чем обычно, будто на секунду стал не тенью, а чем-то живым.
— Если нас поймают, будет выговор, — шепчу я, хотя сам не верю в серьёзность этой угрозы.
— Выговор — не самое страшное, — Элрис вдруг озорно улыбается.
Её фамильяр размывается по стене, буквы на крыльях начинают плясать и неожиданно “гасят” свет в коридоре — как если бы сама магия решила стать соучастником побега.
Я решаю не отставать:
— Тогда только вперёд.
Мы быстро, почти не дыша, пробираемся вдоль стены. Элрис впереди, я за ней. Иногда она подаёт мне сигналы пальцем — “стой”, “жми”, “теперь” — будто мы в банде воров, а не в Академии.
Вдруг прямо у лестницы навстречу выходит девушка из старших — высокая, волосы в синий хвост. Она осматривает пространство подозрительно:
— Кто там? Я слышу вас.
Элрис тянет меня в закуток. Я спотыкаюсь о выбитый камень, почти падаю, фамильяр вырывается из моей тени и шипит — впервые с таким вызовом, что я сам удивляюсь.
— Держись ближе, — шепчет Элрис.
Девушка идёт прямо к нам, и вдруг фамильяр Элрис расширяет свои крылья, проецируя на стену узор — на секунду это выглядит, как будто здесь пусто, только пляшет тень от старых окон.
— Показалось, — бурчит старшая и, посветив фонариком, уходит обратно.
Мы с Элрис чуть не смеёмся, но оба сжаты как пружины.
— Я думал, что фамильяры только мешают, — говорю шёпотом, когда опасность миновала.
— Они спасают чаще, чем думаешь, — Элрис качает головой, устало, но с облегчением.
Мы влетаем в хранилище старых учебников — всё пылится, пахнет бумагой и магниевыми чернилами. Я почти врезаюсь в стеллаж, Элрис ловко прикрывает дверь.
Падаем рядом на пол, впервые за весь день смеёмся открыто. Мой фамильяр виснет где-то под потолком — как ленивый призрак, а фамильяр Элрис делает круг и садится ей на плечо.
— Если бы не ты, — Элрис вытирает слёзы смеха, — я бы уже получила замечание.
— Да брось, я просто шёл за самым смелым фамильяром, — отвечаю.
Пару секунд просто молчим. В маленькой пылистой комнате больше не страшно. Я впервые замечаю, что смотреть на Элрис легко — будто мы знали друг друга сто лет.
Фамильяры осторожно соприкасаются — едва заметно, но от этого в комнате будто теплеет.
— Знаешь, — она вдруг говорит тише, — раньше я всегда убегала одна.
— Сейчас не пришлось, — отвечаю, и чувствую, что впервые в Академии я не хочу исчезать.
Мы сидим рядом, прислушиваясь к утихающему шуму за дверью.
Это самое безопасное и простое чувство за всё время здесь.
от лица Рем Синтари
Суть фрагмента:
Рем остаётся один, возвращаясь мыслями к событиям с Элрис. Он не просто анализирует, а будто прокручивает чувства через тело: как менялось всё вокруг, как реагировал фамильяр, как долго ещё останется это новое ощущение.
Появляются отголоски страха и ожидания — но уже не “старого одиночества”, а скорее растущей готовности открыться новому, даже если оно пугает.
В финале — странная тёплая тяжесть и намёк на перемену в самом себе.
Когда за Элрис захлопнулась дверь и в воздухе повис её лёгкий, чуть металлический запах, я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы это чувство исчезало. Не чувство победы — нет. Просто ощущение, что хоть что-то получилось не наперекор, а по-настоящему.
Комната наполнилась тишиной, но теперь в ней не было одиночества.
Я сел на самый край кровати, не включая свет — хотелось, чтобы всё осталось таким, как есть: полутени, отблески у окна, книжная пыль в луче, след от её фамильяра на стене.
Фамильяр мой вынырнул, будто почувствовав, что больше не нужно прятаться.
Он двигался медленно, неуверенно, то приближаясь к руке, то снова тая в воздухе.
Я подставил ладонь — впервые за долгое время не испугался, что он исчезнет. Теперь было другое — осторожная радость, что он вообще здесь.
Я вспоминал куски прошедшего дня: как мы вместе с Элрис бежали по коридорам, как её фамильяр смешно подпрыгивал, когда нужно было спрятаться, как старшие искали нас фонарём, а мы оба еле сдерживали смех.
Смех. До этого смех был чем-то неуместным — теперь он казался чем-то очень важным.
Фамильяр слегка тронул моё запястье.
И мне вдруг захотелось рассказать ему всё, как лучшему другу.
— Вот, видишь? — прошептал я, не для себя, а для нас двоих. — Мы справились.
Внутри всё ещё была тревога — что будет завтра, вспомнит ли Элрис обо мне, не решит ли фамильяр снова уйти. Но тревога стала чем-то терпимым, как фон в старой песне: заметен, но не мешает.
Я задумался о доверии.
Почему оно страшнее всего?
Может, потому что ты всегда рискуешь стать смешным — или слабым, или неинтересным.
Я впервые понял, что для меня Элрис — не просто загадка. Она — та, кто сама боится быть понятым, и потому мы стали чуть ближе.
Я вспоминал её вопрос: “Ты боишься быть увиденным?”
Раньше бы ответил “нет” — из упрямства.
Теперь, кажется, всё иначе.
Я встал, подошёл к окну. За стеклом всё тот же мутный двор, в котором фонарь рисует странные узоры на лужах. В каждом блике — отголоски магии, отголоски сна, и тени, которых не было утром.
Фамильяр медленно поднялся за моим плечом, стал ярче, как будто в комнате стало больше воздуха.
Я понял — впервые за долгое время мне не хочется исчезнуть самому.
Я хочу узнать, кто я на самом деле, и кто все эти люди вокруг, если позволю им остаться в моём сне.
Наверное, это и есть перемена.
И пусть завтра будет сложно — сегодня я могу не бояться себя.
О проекте
О подписке
Другие проекты