Глава 4. Ад под землёй

Шёпот не стихал, но скоро Лея перестала его различать — всё перекрыл другой звук. Мокрый. Вязкий. Как если бы кто-то большим, тяжёлым сердцем бил о стены тоннеля изнутри. Сначала это был едва заметный стук, потом он стал ритмом. Пульс.

— Вы это… чувствуете? — выдохнул Хиро. — Под ногами.

Пол, ещё минуту назад просто скользкий, стал мягче. Ботинок Леи утонул в нём чуть глубже, чем должен был. Вода разошлась в стороны, и на просвет фонаря она увидела, что тёмная жижа стала гуще и как будто слегка вязкой. На поверхность из-под подошвы поднялся пузырь, лопнул, выпустив струю воздуха с запахом гнили и крови.

— Канализация, блядь, решила завести себе кровообращение, — пробормотал Рэн. — Чего дальше? Зубы?

Дальше были стены.

Сначала на бетоне просто проступили пятна — темнее, чем сырость, с неровными краями. Лея посветила ближе и поняла, что это не плесень. Это ткань. Живая. Бетон словно набухал изнутри, рвался, и на его месте оставалось что-то, похожее на мясо: тускло-розовое, прожилками, с редкими, судорожно дёргающимися мышечными волокнами. В некоторых местах оно уже успело врастись в арматуру, оплетая её, как корни.

— Не останавливаемся, — глухо сказал Корран. Его голос стал ниже, будто он тоже говорил через чужое горло. — Смотреть под ноги и не трогать руками ничего, что шевелится.

«Ничего, что шевелится» быстро стало очень многим.

Стены начали пульсировать. Не сильно, не так, чтобы их бросало туда-сюда, но достаточно, чтобы свет фонарей плясал на живой поверхности. Где-то под слоем этого нового мяса что-то сокращалось в такт тому самому удару, который они чувствовали в ступнях. Вены — или их аналог — проступили под «кожей» тёмными жгутами, по ним что-то текло, переливаясь багровым.

Дана тихо всхлипнула. Лея чувственно ощутила, как маленькие пальцы на её разгрузке сжались до боли.

— Не смотрим, помнишь? — шепнула она, хотя сама не могла отвести глаз. — Просто идём.

Именно в этот момент из стены что-то вылезло.

Сначала — как обычный бугорок. Потом он вытянулся, нарастая, как нарыв. Мясная «кожа» треснула, и наружу выкатился сгусток. Размером с человеческую голову, он был полупрозрачным, внутри него плавали тёмные прожилки и мелкие пузырьки. Сгусток висел на границе стены и воздуха, дрожал — и вдруг на его поверхности что-то проступило.

Лицо.

Маленькое, детское. Черты смазанные, как у куклы, которую расплавили на солнце. Глаза без зрачков, просто два мутных пятна. Нос только намёком. Рот — крошечная щёлка, которая медленно, с хрустом разрываемой ткани, начала растягиваться.

— Назад! — рявкнул Корран, но отступать было некуда: дети, вода, стены, всё слишком тесно.

Сгусток открыл рот. Звука не было. Вышел только запах — сладкий, трупный, от которого желудок Леи свернулся в узел. Из растянутой щели, вместо языка, выскользнуло что-то металлическое. Тонкий, блестящий коготь. Затем второй. Третий. За секунду «рот» наполнился пучком хромированных клиньев, похожих на детские пальчики, превращённые в ножи.

— Я ж говорил — зубы, — прохрипел Рэн.

Сгусток дёрнулся вперёд, пытаясь достать до проходящих. Металлические когти царапнули по воздуху в сантиметре от шлема Коррана, оставив тонкие, светящиеся борозды. На его шее под броней что-то кольнуло — словно холодный ноготь провёл по позвоночнику.

— К стене его! — выдохнул он, отпрыгивая.

Рэн не стал стрелять — в таком замкнутом пространстве рикошеты были хуже самих тварей. Вместо этого он ударил сгусток прикладом. Мясная масса смялась, когти заскрежетали по металлу, из глубины брызнула густая, темно-серая жижа, зашипела на прикладе. Лицо на мгновение исказилось в подобии беззвучного визга, потом сгусток плюхнулся обратно в стену, будто его втянули. На месте ран остался лишь багровый след.

— Больше так ко мне не тянись, хуйня, — выдохнул Рэн, стряхивая капли. Дерево под ладонью жгло, как от кислоты.

Они двинулись дальше — но теперь сгустки начали появляться чаще.

Слева, справа, выше, почти под потолком, в нишах для кабелей — всюду из пульсирующей плоти вытекали подобные образования. Некоторые были меньше, с лицами совсем кукольными, другие — крупнее, с более явными чертами. У одних глаза были закрыты, у других — открыты и сходились в косой, мёртвый фокус. Из каждого рано или поздно появлялись металлические когти, иногда вполне похожие на настоящие детские руки, только с заменёнными фалангами.

Их было слишком много.

— Они… дети? — сорвалось у кого-то из взрослых, один из учителей, которого Хиро всё-таки вытащил со школы. Голос у него ломался, как у подростка. — Это… наши?..

— Не думай, — рявкнул Хиро, не оборачиваясь. — Сейчас у них нет имени, только функция. Функция — порвать нас. Дальше пойдёшь — потом будешь скорбеть. Если проживёшь.

Шёпот демонов подхватил его слова.

— И-ме-на… — протянула темнота. — Функ-ции… Ле-я… Ко-сты-ыль… Да-на…

На имени Даны с ближайшей стены сорвался новый сгусток. Он вылез прямо на уровне её лица, когда девочка шагнула вперёд. Маленькие мутные глаза распахнулись, рот растянулся, когти метнулись.

Лея среагировала раньше, чем успела понять. Она рывком развернула ребёнка себе за спину и ударила сгусток кулаком мимоходом, как боксёр на рефлексе. Костяшки врезались в мягкую, скользкую плоскость. Когти царапнули по перчатке, один прорвал матерчатый слой и полоснул по коже. Боль вспыхнула, как огонь.

Сгусток отлетел к стене, размазался, оставив на живой плоти мутное, дрожащее пятно. Лея посмотрела на свою руку. На костяшке, под рваным краем перчатки, уже проступала тонкая, чёрная царапина, по которой тянулась вверх едва заметная тёмная нить.

— Лея… — тихо сказал Хиро.

— Потом, — отрезала она, пряча ладонь в кулак. Голос у неё был сухой, злой. — Сначала вытащим этих. Потом будешь меня резать.

Стены продолжали пульсировать. Сгустки с детскими, искривлёнными лицами шевелились, тянулись к ним когтями, но пока не могли сорваться все разом. Казалось, лабиринт только начал просыпаться. Канализация, по которой они шли, перестала быть просто трубой — она стала живым горлом, по которому отряд с детьми медленно полз в самое нутро чужого организма.

Шёпот не утихал, он просто менял ритм. Теперь он шёл волнами, совпадая с пульсом стен и ударом крови в висках. Рэн шёл ближе к хвосту колонны, приклад в плече, ствол смотрит вперёд, но глаза бегают по сторонам. Каждая дрожащая тень казалась ему чем-то живым.

Стены дышали. В прямом смысле. То втягивали воздух, то вроде бы выплёвывали обратно — тёплый, влажный, с запахом крови и дерьма. В мясных наплывах поблёскивали вкрапления металла, как осколки костей. Иногда эти вкрапления шевелились, вытягивались в тонкие, кривые иглы, скребли по воздуху и втягивались обратно.

— Ли-и-е-я… Ко-сты-ы-ыль… — тянуло со всех сторон, будто туннель стал одной большой глоткой, которую набили их именами.

У Рэна звенело в ушах. Звуки смешались в кашу: шёпот, шлепанье воды под сапогами, тяжёлое дыхание детей, пульс стен. В этой каше иногда всплывали отдельные фразы — чужие, не его.

«Стреляй. Сейчас. Они уже не люди…»

Он резко дернулся, вскинул ствол на мясной бугор слева. Там, в просвете фонаря, будто что-то шевельнулось — длинная тень, похожая на согнувшуюся фигуру. Узкие плечи, голова, склонённая вперёд.

— Контакт слева! — выдохнул Рэн и уже почти сжал спуск.

— Стоять! — рявкнул Хиро, но слишком поздно.

Палец уже начал давить. Но в тот же миг из тьмы, куда он целился, повернулась голова. Не монстра — пацана из школы, того, что шёл почти в хвосте. Мокрые волосы прилипли к лбу, лицо белое, глаза огромные. Он просто оступился и прижался к стене, цепляясь за неё, чтобы не упасть. И сейчас смотрел прямо в чёрное отверстие ствола, не понимая, что происходит.

— Бля… — шепнул Рэн, дёргая винтовку вверх. Выстрел сорвался в потолок, кусок живого мяса наверху взорвался клочьями, обрызгав всех тёплой, липкой жижей. С потолка сорвалась полоска органики и плюхнулась рядом, дёргаясь, как червь.

Пацан завизжал, захлебнулся собственным криком, упал на жопу в воду. Кто-то из детей заплакал в голос.

— Ты чё творишь, еблан?! — заорал Хиро, разворачиваясь. — По своим палишь, долбаный ты…

— Тихо! — Корран резко поднял руку. Но глаза у него были на Рэне, не на детях. — Костыль. На меня смотри.

Рэн дышал, как после стометровки, грудь ходила ходуном. В шлеме жарко, пот лез в глаза, руки мелко тряслись. Стены вокруг будто придвинулись ближе, каждая выпуклость шептала: «убей».

— Ты видел, что оно сделало с Серым, — прохрипел он, сам не понимая, кому говорит. — Я не дам им… не дам, блядь…

— Ты сейчас чуть не проломил череп ребёнку, — голос Коррана был низкий, ровный и очень злой. Без крика, но каждая буква — как удар. — Не Серому. Не твари. Ребёнку. Которого мы, сука, тащим через этот кишок ради того, чтобы хоть кто-то отсюда вышел.

Шёпот вокруг, будто чуя момент, утих до едва слышного. Лея ощутила, как стены буквально прислушиваются.

— Они… прячутся, — выдохнул Рэн. — В каждом углу. В каждом пролёте. Я вижу их, капитан. Они лезут…

— Это твоя башка лезет, — перебил Корран. — Не они. Голос в голове — это нормально. Даже два голоса — хрен с ним. Но пока мой громче, ты жив.

Он шагнул ближе, ухватил Рэна за ремень разгрузки и рывком дёрнул на себя так, что их забрала почти столкнулись.

— Слушай меня, Костыль, — процедил Корран, не повышая тона. — Если ты ещё раз направишь ствол туда, где хоть на грамм может быть свой, — я лично засуну тебе эту винтовку в жопу и из неё же выстрелю. Понял?

Шёпот словно ответил эхом: «по-нял…» — но это уже было неважно. Мир у Рэна сузился до этих слов и до тяжёлой руки на разгрузке.

— Я… — язык заплетался. — Я не хотел…

— Мне похуй, что ты хотел, — отрезал капитан. — На войне за результат платят, а не за намерения. Результат такой: в следующий раз ты или контролируешь себя, или я тебя валю на месте. Без пафоса, без наград. Просто как ещё одну ошибку.

Где-то впереди тихо всхлипнул пацан в мокрой форме. Элья, не отворачиваясь от сектора, бросила через плечо:

— Вставай, мелкий. Он промазал. Сегодня твой день.

Дана у Леи на разгрузке дрожала, как припадочная, но молчала. Лея одной рукой приобняла её крепче, второй держала карабин. На костяшке всё ещё саднило — чёрная царапина будто шевелилась, но пока не росла.

— Капитан, — хрипло сказал Рэн, наконец отводя взгляд. В горле будто встал раскалённый шар. — Приказ понял.

— Повтори, — потребовал Корран.

— Огонь только по подтверждённой цели. По своим — ни при каких, блядь, обстоятельствах, — выдохнул он. — Если сомневаюсь — не жму. Если голоса в голове орут «стреляй» — переспрашиваю у вас.

Корран кивнул, отпуская его ремень.

— Вот и умница, — сухо сказал он. — Теперь идём. У нас ещё до хуя дороги. Если хочешь пострелять — поверь, поводов будет.

Шёпот вокруг снова ожил, но теперь тон в нём изменился — из задиристого в обиженный.

— Мои-и… не мои-и… — протянула темнота. — Ко-сты-ыль… мой…

— Отсосёшь, — буркнул Рэн уже тише, для себя. Винтовка снова легла удобно, ствол направлен вперёд, но палец теперь лежал вдоль спуска, а не на нём. — Я сегодня в завязке.

Колонна двинулась дальше по пульсирующему кишке-тоннелю. Стены шептали, шевелились, что-то с когтями царапало изнутри, но теперь Рэн считал вслух каждый шаг: раз, два, три… цепляясь за простую, тупую арифметику, как за спасательный круг. И пока счёт шёл, его ствол ни разу не дёрнулся в сторону спины своих.

Они нашли карман, где кишка-тоннель расширялась в круглую нишу, как язва на стенке. Здесь потолок поднимался выше, стены были не такими выпуклыми, а пульсация чуть слабее. Вода уходила в боковой слив, под ногами хотя бы было не по щиколотку. Корран поднял руку, останавливая колонну.

— Пять минут, — сказал он. — Перевязки, проверка снаряги. Кто упадёт — поднимать не буду, перешагнём.

Лея уже на ходу присела у стены, скинула рюкзак, вытаскивая содержимое. Из пакета вывалился стандартный набор инженера: плоскогубцы, саморезы, лоскуты бронеткани, катушки изоленты, куски кабелей. Сверху — два блестящих модуля от мёртвых дронов, всё ещё пахнущие озоном и палёной пластмассой. И отдельный, завёрнутый в промасленную тряпку свёрток, от которого шёл лёгкий, мерзкий холодок.

— Чего это ты достаёшь? — Рэн сел напротив, сползая по стенке на задницу. Броня у него на плече была разодрана, под ней проступал красный, уже подсыхающий слой. — У нас перерыв на рукоделие?

— У нас перерыв на «не сдохнуть при первом же следующем контакте», — буркнула Лея, отдирая лоскут старой пластины от его нагрудника. Металл треснул, под ним блеснула грубо заштопанная подкладка. — Ты уже на половину голый, Костыль. По тебе любой осколок пройдёт насквозь и даже не извинится.

Она вытянула из рюкзака кусок бронеткани, приложила к его груди, прикидывая, как лечь. Нож защёлкал быстро и уверенно, вырезая форму. Потом — швы: толстая капроновая нить прошивала ткань прямо к остаткам брони, острый кончик иглы снова и снова уходил в прорези металла и синтетики, красные пятна на материале смешивались со старой кровью.

— Я думал, ты инженером пошла, чтобы не шить, — попытался ухмыльнуться Рэн, но в глазах усталость была без шуток.

— Я пошла инженером, чтобы шить только тех, кто стреляет, — огрызнулась она. — А не занавески.

Она затянула узел, проверила рукой — ткань легла плотно, усиливая треснувшую плиту. Сверху пошла изолента: чёрные полосы в несколько слоёв, прижимающие конструкцию. Назойливый, липкий запах клея на секунду перебил запах гнили.

— Ладно, ты — почти человек, — сказала Лея и, не давая ему времени, перехватилась к собственному боку. Бронепластина там была разодрана, впустив внутрь кусок чьей-то кости, которая до сих пор торчала в ткани. Она выдернула её пальцами, кусок белого с хрустом вышел, за ним потянулась тягучая кровь. — Хиро! Тут свои дырки!

— Встань в очередь, — буркнул тот, перевязывая одному из учителей рваную икру. — Но если ты будешь продолжать лататься демонической хуйнёй, очередь я тебя могу заставить пропустить навсегда.

— Не ной, доктор, — Лея не отвлеклась. — У меня для этого как раз апгрейд есть.

Она потянулась к промасленной тряпке. Разворачивая, чувствовала, как мышцы сами напрягаются — мозг помнил, что тут внутри. На свет вышел кусок плоти. Не человеческой — слишком тёмной, слишком плотной. Багрово-чёрный, с пористой структурой, как странная кровь, застывшая в форме пластины. По его поверхности медленно ползали тонкие, почти невидимые нити, реагируя на воздух. Края были неровные, словно его оторвали от чего-то большего.

— Ты совсем ёбнулась, — тихо сказал Рэн, нахмурившись. — Это что, из тех сгустков?

— Обрубок от того, что вылезло на заводе, — кивнула Лея. — Я его тогда прожарила плазмой, чтобы он перестал шевелиться, потом стабилизировала. В пассивном виде его можно использовать как демпфер. Он жрёт удар и часть энергии. В теории — даже демонический импульс.

— Ключевое слово — «в теории», — сказал Хиро. Он уже стоял рядом, держа окровавленные перчатки на весу, как будто боялся что-нибудь запачкать ещё больше. — А «на практике» ты сейчас пришиваешь к себе кусок живой инфекции.

— Я не к себе, — хмыкнула она. — К броне.

Она приложила кусок плоти к треснувшей пластине на боку, как накладку. Материал под пальцами был не совсем холодным, скорее… равнодушным. Не мясо и не металл. Что-то посредине. Лея зашила его теми же капроновыми нитями, что и обычную бронеткань, крепко, с двойными узлами. При каждом проколе иглы изнутри вытекала капля густой, чёрной жидкости, но быстро сворачивалась и подсыхала, как клей. Изолента сверху легла неохотно, словно сама не хотела связываться, но Лея туго её натянула, заставляя прижаться.

— Ты понимаешь, что, если оно проснётся, — тихо сказал Хиро, — мне придётся вырезать из тебя не просто инфекцию, а кусок живой брони. Включая то, что под ней.

— Понимаю, — отрезала она. — Но если оно не проснётся — у нас плюс хотя бы один шанс поймать на себе удар повелителя и не разлететься по стенам. Я предпочитаю риск с результатом, а не чистую смерть.

Корран стоял чуть поодаль, следя за тоннелем. Лишь краем глаза он бросил взгляд на её манипуляции. В лице ничего не дрогнуло, только голос стал ещё суше.

— Лея, — сказал он. — На первый случай я тебе верю. Но если твой кусок ада решит перейти на тёмную сторону вместе с тобой — я не буду думать, куда стрелять. Сначала в броню, потом в остальное.

— Договорились, — кивнула она, обрезая нить зубами. На губах мгновенно почувствовала вкус крови — своей, не чужой. — Если я начну светиться красным и шептать имена в рифму — стреляй, не задавая вопросов.

Рэн, немного отодвигаясь, смотрел на её новый «апгрейд» с выражением того самого недоверия, когда видишь, как кто-то гладит бешеную собаку по голове.

— Ты сейчас ходячий компромат, — сказал он. — Полчеловека, полкостыль, полдемон.

— Ты просто завидуешь, что у меня броня умнее тебя, — фыркнула Лея. Она поднялась, чувствуя, как новая накладка тянет бок тяжёлой, чужой тяжестью. Будто кто-то прилип к ней изнутри. — Всё, курорт закончился. Кто хочет ещё швов — вставайте в очередь. Кусок демона — один, на всех не хватит.

Дети смотрели на неё широко раскрытыми глазами. Учитель, тот, что спрашивал про «наших» в стенах, отвёл взгляд, словно боялся, что эта тёмная накладка посмотрит в ответ.

— Ещё немного, и мы сами на их них станем похожи, — пробормотал он.

— Разница простая, — отозвался Корран, снова поднимая руку на марш. — Они используют нас как мясо. Мы используем их как железо. Пока мы выбираем, а не нас — мы ещё люди. Двигаться.

Лея закинула рюкзак, чувствуя, как демоническая пластина на боку чуть заметно пульсирует в такт гулу стен. Она не стала говорить остальным, что ей показалось: в этот пульс вплелось одно лишнее биение — чужое, но странно синхронное с её собственным сердцем.

Пульсирующий тоннель постепенно разжался, как глотка, выплюнув их в новое расширение. Здесь стены отходили дальше, потолок поднимался, а вместо сплошной воды под ногами появился более сухой, забрызганный грязью бетон. И ещё — здесь пахло иначе. Не только гнилью и дерьмом, но и дымом, человеческим потом, жареным мясом.

— Стоп, — тихо сказал Корран, подняв кулак. — Впереди люди. Или то, что от них осталось.

Свет чужих факелов дрожал впереди, отражаясь на влажных стенах. В воздухе тонко звенел металл — не оружие, а посуда, цепи, хлам. Шёпот демонов отступил чуть в сторону, как будто кто-то невидимый уселся на краю и решил просто посмотреть.

Первым показался баррикадный силуэт: нагромождение из старых решёток, перевёрнутых тележек, кусков арматуры. На нём висели тряпки, рваные плащи, чьи-то высушенные останки — ребра, связанные проводами, череп без нижней челюсти. Перед этим декоративным кошмаром стояли трое. Живые.

— Стоять, гости, — протянул один, высокий, костлявый. Голос ленивый, но в нём было что-то ржавое. — Дальше — наша земля. Платишь — живёшь. Не платишь — остаёшься удобрять местную флору.

Лея поймала его в луч фонаря. Лицо исхудавшее, небритое, в грязи. На лбу — полосы засохшей крови, как чьи-то пальцы. Глаза… не человеческие. Зрачки расширены, радужка почти исчезла, внутри клубился тусклый красноватый отблеск, знакомый до зубовного скрежета. Такие же искры она видела в глазах мальчишки и девчонки. Такие же — у одержимых.