Серый — его напарник ещё с прошлой ротации, тот, с кем они когда-то на спор считали, у кого шрамов больше. Они вместе вывозили из-под обвала целый взвод, вместе нажирались в увольнении, вместе… Рэн невольно шагнул ближе. И только потом заметил глаза.

Что-то в них было не так. Не сразу поймёшь — не цвет, не форма. Глубина. В серых зрачках, немного отличающихся даже по оттенку, словно отражалось ещё одно, более тёмное дно. И когда Серый улыбнулся, эта улыбка вышла кривой, слишком широкой, как у человека, которому кожу натянули обратно не по схеме.

— Живой, брат, живой, — сказал он. — Я же тебя… предупреждал.

Голос ударил по ушам странно. Как будто два человека говорили одновременно одну и ту же фразу: один нормальный, хрипловатый, знакомый, а второй — более низкий, тянущийся, с металлическим привкусом. Слова легли друг на друга, чуть разъехавшись по времени, и от этого кожу по спине свело.

— Ты… слышишь себя? — Рэн рефлекторно поднял пистолет, но пока не целился в голову, держал на уровне груди. — Чего с голосом, Серый?

— Со мной всё… прекрасно, — ответил тот. На «прекрасно» нижний голос протянулся, как струна, а верхний дернулся, будто его пытались перекричать. — Мы теперь… сильнее. Ты тоже… будешь.

Он сделал шаг вперёд, и Рэн увидел остальное. Под разодранной бронёй на шее и под подбородком ползли тёмные жилы, как чернила под кожей. В уголке рта что-то мелко дрогнуло, точно там шевелился отдельный кусок. На руке, что держала автомат, начали прорастать тонкие, как скобы, металлические отростки — прямо из суставов пальцев, блестящие, мокрые.

— Назад, Серый, — голос Костыля прозвучал спокойно, но пальцы на рукояти едва не свело судорогой. — Отойди к стене, ствол вниз. Давай по уставу, а?

— Ты всё… по бумагам, — усмехнулся тот. Улыбка стала шире, в ней появилось что-то звериное. — Всегда был… правильный. Скучал по тебе, Костыль.

Он прыгнул.

Рывок был слишком быстрым для человека, даже для тренированного. На несколько мгновений движения разложились на рваные, ломаные кадры: Серый бросается вперёд, автомат резко смещается из низкого в положение у груди, дуло поднимается — не к врагу, а прямо в лицо Рэна. Тёмные жилы по шее вспухают, глаза чернеют изнутри, будто в них плеснули тушью.

Рэн не думал. Тело само среагировало, как в сотнях тренировок. Он шагнул внутрь траектории, ткнув вторую руку под цевьё, отвёл ствол в сторону. Пальцы Серого, порезанные, с металлическими занозами, сжались на спуске, автомат взвизгнул очередью, прошивая стену позади. Одна пуля резанула Костылю по плите на плечо, от удара слегка повело корпус.

— Да ты ебанулся, — выдохнул Рэн, чувствуя горячее дыхание прямо в лицо.

— Я… проснулся, — ответил Серый. Два голоса наложились почти идеально, только нижний при этом смеялся. — А ты всё спишь.

На таком расстоянии он видел всё: как по скуле Серого ползёт тонкая чёрная трещина, как на белке глаза проступают крошечные, чёрные точки, как угол рта дергается, будто там кто-то дёргает ниточку. Из-под воротника брони на шею вылезла тонкая металлическая полоска и, блеснув, будто попыталась вцепиться Рэну в щёку.

«Это уже не он», — холодно сказал внутренний голос. Другой, потеплее, визгливо орал: «Подожди ещё секунду, вдруг вытащат, вдруг…»

— Серый, — успел сказать Рэн. — Прости меня.

— Не… смей, — тот дёрнулся, и на «смей» один голос молил, другой рычал.

Рэн ударил.

Пистолет был прямо между ними, задержка — ноль. Он упёр ствол в грудь, в стык пластин, где броня уже треснула, и нажал спуск. Выстрел в упор ударил, как взрыв. Ткань вспухла, пластина хрустнула, грудная клетка Серого дернулась, словно туда засунули кулак. Второй выстрел — чуть выше, под ключицу. Третий — в горло, в тёмные ползущие жилы.

Серый захрипел. В этот раз хрип получился двухъярусным — один голос захлёбывался кровью, второй, более низкий, фыркнул чем-то похожим на смех и начал затихать. По шее брызнула тёмная кровь вперемешку с густой, чёрной, как мазут, жидкостью. Металлическая полоска, что тянулась к Рэну, дернулась, попыталась вонзиться в воздух, а потом повисла, как обрезанный провод.

Тело ещё держалось на ногах, инерция тянула вперёд. Рэн, матерясь, оттолкнул его одним плечом, вдавил обратно к контейнеру. Глаза Серого на мгновение прояснились — или ему так показалось. На этом мгновении он и поймал последний, уже почти человеческий шёпот:

— Спасибо… брат…

Потом зрачки разъехались, взгляд стекленел. Чёрная дрянь в уголках рта дернулась в последний раз и застыла. Руки обмякли, автомат со звоном выпал на пол.

Рэн ещё секунду стоял, упершись лбом в холодный металл контейнера, пистолет всё ещё вжимая в мёртвую грудь. Мир вокруг сузился до запаха крови, пороха и дешёвого табака — Серый всегда вонял им, даже когда бросить обещал.

— Ненавижу эту войну, — тихо сказал Костыль, отлипая наконец. — Она даже умереть по-людски не даёт.

Где-то за спиной снова загрохотали выстрелы, кто-то заорал: «Костыль, блядь, ты там живой?!» Он сглотнул, вытер тыльной стороной ладони кровь со щеки, не разбирая, чья, и поднял пистолет.

— Живой, — рыкнул в эфир. — Пока ещё живой.

Связь в ухе треснула так резко, что казалось — кто-то ногтем провёл по голому нерву. Рэн дёрнулся, чуть не вскидывая пистолет снова, но вовремя понял: это не очередной голос из мрака, это старая, добрая, ебаная рация.

«…—тыль… Костыль, приём… шшш… любой действующий позывной с базы „Южный гребень“, ответьте штабу…»

Голос пробивался сквозь помехи, как тонущий через битое стекло. Рэн сглотнул, отлип от холодного контейнера, ударил по гарнитуре пальцем.

— „Костыль“ на связи, — прохрипел он. Горло саднило, будто им пробовали шлифовать бетон. — База „Южный гребень“, штурмовая группа.

На общем канале зашипело, дернулось, сменилось более уверенным, жёстким тембром.

«Говорит штаб сектора Ксайры. Лейтенант Вальд, оперативный дежурный, — проговорил голос, слишком вылизанный, чтобы быть с передовой. В помехах слова ломались, но всё ещё держались. — Подтвердите боеспособные единицы. Остальные… шшш… считаются потерянными».

— Боеспособных мало, но мы ещё двигаемся, — вклинился Корран, голос сухой, металлический через шлем. — Капитан Даэр. В строю штурмовая группа, инженер, медик, разведчица. Часть личного состава и техники — в неизвестном состоянии, часть… мертва.

«Это сейчас у всех, капитан, — лейтенант попытался изобразить профессиональную ровность, но в голосе уже слышался надлом. — Слушайте приказ, времени нет. Эвакуации… шшш… не будет. Космопорт…»

Шипение захлебнулось, несколько секунд в эфире стоял только чужой гул, прорвавшийся даже сюда, в цифру. Казалось, он прямо в динамике завёлся.

«…космопорт Ксайры потерян, — прорезался голос снова, теперь глуше, будто говорил из-под воды. — Орбитальные лифты — под контролем неизвестной… шшш… сущности. Любые попытки вывода людей наружу приводят к поражению. Повторяю: эвакуация невозможна. Ваша задача уточняется».

— Да вы там совсем охуели? — не выдержал Рэн, забыв выключить микрофон. — Город горит, техника с ума сошла, а вы…

— „Костыль“, рот закрой, — рявкнул Корран. — Вальд, давайте задачу.

«Задача, — будто облегчённо уцепился за слово лейтенант, — обеспечить сохранность критически важной информации и пробиться к промышленному центру сектора. Промкомплекс „Нижний гребень“. Там ещё держится оборона и сохранились резервные… шшш… вычислительные мощности. Вам необходимо вывести с базы все накопители с данными по объекту „Спираль“ и протоколам реагирования на аномалии. Любые живые носители информации — приоритетны».

Лея, всё ещё стоявшая над Мартом, вскинула голову, будто её ударили.

— А люди, которые тут, — резко спросила она, не заботясь о субординации. — Они у вас уже в мусоре?

«Инженер, — голос Вальда сорвался на раздражённый шёпот, — у нас весь город в мусоре. Если мы не сохраним данные, следующему городу будет ещё веселее. Людей спасайте по возможности. Но если выбирать между полной флешкой и полным транспортом…»

Он не успел договорить, но все и так поняли.

— Приняли, — глухо сказал Корран. Каждое слово будто давило ему на зубы. — Маршрут?

«Промцентр у вас по прямой через два сектора, — Вальд быстро заговорил, словно боялся, что связь в любой момент оборвут за горло. — Центральную артерию избегайте: там зафиксировано движение крупной заражённой техники… шшш… мусоровоз, конвои, что-то ещё. Идите через сервисные коридоры и промзону. На пути к вам… могут присоединиться другие группы, если кто-то ещё выжил. Штаб…»

Помехи на секунду заглушили всё, только вкрадчивый, низкий гул остался. Рэн почувствовал, как кожа под бронёй покрывается мурашками.

«…штаб, возможно, будет эвакуирован вглубь промышленного узла, — произнёс Вальд уже тише. — Если успеем. Если нет — связь передадим на автоматический ретранслятор. Пока что она держится на честном слове и изоленте, капитан. Так что не теряйте её зря».

— А если честное слово кончится? — хмуро спросил Хиро. — Изолента у нас тоже не бесконечна.

В ответ в эфире впервые за всё время коротко хохотнули. Смех был нервный, лишний, но живой.

«Тогда будете работать в полный аналог, доктор, — сказал лейтенант. — Голосом орать друг другу через улицу. И записывать важное на бумажку. Как наши деды. Но пока я ещё здесь, мы держим вам канал».

— Приказ я понял, — отрезал Корран. — Сбор всех носителей данных по „Спирали“ и аномалиям. Прорыв к про комплексу „Нижний гребень“. Связь по этому каналу по мере возможности.

«Подтверждаю. И, капитан… — голос в последний момент смягчился. — Это уже не локальная операция. Это фронт. Дальше каждый шаг будет через трупы. Не забывайте: главное — не быть просто ещё одним».

Линия захрипела, треск сорвался в вой, потом резко обрубился до привычного фона.

— Слышали, — медленно проговорил Рэн, опуская пистолет. — Мы, значит, не люди уже. Мы носители, блядь. Ходячие флешки.

— Ты и до этого был не подарок, — буркнула Лея, но в голосе у неё не было привычной язвительности, только усталость. Она посмотрела на Марта — тот всё ещё дышал, каждый вдох давался с усилием, на груди застыли блестящие косты металлических зачатков. — Собираем железки, парни. Раз уж нас продали за байты, надо хотя бы, чтобы это не зря.

— Хиро, оцени своих, — приказал Корран. — Кто может идти — поднимай, кто не может — оставляем с шансом, но не тащим под огонь. Элья, с крыши — все возможные маршруты к „Нижнему гребню“, особенно сервисные. Лея, список всех модулей и накопителей по „Спирали“ на базе. Костыль…

— Знаю, — перебил Рэн, чувствуя, как под пальцами до сих пор липнет чужая кровь. В голове ещё звучал двойной голос Серого. — Соберу тех, кто ещё дышит и умеет стрелять. И если штаб хочет данные — они их, блядь, получат. Но только через промышленный ад.

Школа торчала между панельных домов, как выбитый зуб — серый, обугленный по краям. Когда-то яркие рисунки на стенах теперь были забрызганы копотью и чем-то потемневшим, что лучше было не идентифицировать. Над входом висела перекошенная вывеска с облезлыми буквами, под ней тлела куча мусора, пахнущего пластиковым дымом и чужим страхом.

— Быстро, — рыкнул Корран, прикрывая дверной проём. — Берём тех, кто ходит, тащим тех, кто не ходит. Никто не геройствует, детей на первое место.

Внутри было душно, как в гробу. Воздух стоял тяжёлый, сладковато-прелый. Где-то по коридору тянуло гарью и мокрой бумагой. Лея первой пересекла вестибюль, её фонарь полоснул по стенам: детские рисунки, крошечные ладошки в краске, под ними — свежие потёки, тёмные, запекшиеся. На полу валялась мягкая игрушка с оторванной головой, в углу — женская сумка, вывернутая наизнанку.

— Какой добрый день у нас сегодня, — пробормотал Рэн, сжимая приклад. — Школа, блядь. Всегда мечтал штурмовать школу.

— Рот закрой, — отрезал Хиро. — И глаза открой. Если тут кто-то ещё живой — он уже натерпелся.

Они нашли их в спортзале. Дверь была подперта шведской стенкой, кто-то до последнего пытался сделать баррикаду. Лея ударила плечом, металл скрипнул, отъехал. В нос ударил запах детского пота, мочи и старого линолеума, к которому примешивался тонкий, нервный дух паники.

Вдоль стены, под баскетбольными щитами, сидели вповалку люди — в основном дети. Лет от пяти до двенадцати, в мятых школьных формах, в ярких толстовках, в чужих куртках. Кто-то плакал без звука, просто открывая рот, у кого-то слёзы уже кончились, остались только сухие, огромные глаза. Среди них — двое взрослых, по виду учителя: женщина с побелевшими пальцами и мужчина с перебинтованной рукой.

— Военные, — выдохнула женщина, прижимая к себе ближайшего мальчишку так, что у того побелели губы. — Наконец-то…

— Тихо. — Хиро поднял руку, не давая ей броситься вперёд. — Кто ранен — сюда, по очереди. Кто может идти — строем, без паники, держитесь за друг друга. Мы выведем вас к базе.

Слово «база» прозвучало для детей как «дом». В глазах у некоторых что-то дрогнуло, вспыхнула надежда. Несколько детей поднялись, пошатываясь. Один мальчик, лет десяти, помог встать девчонке помладше, у неё колготки были порваны на коленях, кожа в крови, но она упорно стискивала зубы и не всхлипывала.

— Лея, на себя двоих, — скомандовал Корран. — Костыль, тащи тех, кто на ногах, но в шоке. Хиро, посмотри взрослых, если кто потянет дорогу — берём. Остальные…

Он не договорил. Уже было понятно, что «остальные» останутся тут — если вообще есть ещё «остальные».

С улицы донёсся короткий стук — гильза о бетон — и тихий голос Эльи в общем канале:

— Я вас вижу. Двор чистый на ближайшие двадцать секунд. Дальше гарантий не даю. Шевелитесь.

— Поняла, мама, — отозвался Рэн, кивнув детям. — Так, мелочь пузатая, по одному, держимся за моего красавца впереди. Видите его жилет? Если отстанете — этот жилет вас не подождёт.

Несколько малышей нервно хихикнули — скорее по инерции, чем от шутки. Это чуть разрядило воздух. Лея подняла на руки девочку, которая совсем не могла идти: та вцепилась в её броню, уткнулась носом в ворот, пахнущий потом и машинным маслом.

— Как тебя зовут? — спросила Лея, уже чувствуя, как под ногами похрустывает битое стекло.

— Дана, — пискнула та. — Тётя… а мама…

— Маму ищет другой отряд, — быстро соврала Лея, потому что сейчас это было лучше, чем правда. — Твоя задача — крепко держаться за меня и не смотреть по сторонам. Смогёшь?

Девочка кивнула, так сильно, что подбородок ударил Лее в бронепластину.

Элья на крыше видела их, как на ладони. Крошечная цепочка фигур, выходящая из разломанной пасти школы: двое солдат впереди, дети тянутся за ними, позади — Лея с девочкой на руках и Рэн, подпирающий хвост колонны. По краям — стены с закопчёнными окнами, между которыми наверняка ещё кто-то притаился — живой или уже нет.

— Двигаются, — пробормотала она себе под нос, прикладываясь к прицелу. — Давайте, давайте, только без лишних чудес…

И тут она заметила.

Двое в середине колонны шли как-то… не так. Слишком ровно, слишком спокойно. Один мальчик лет восьми, худой, в растянутой зелёной толстовке с супергероем, второй — девочка постарше, лет одиннадцать, в школьной рубашке, застёгнутой не на те пуговицы. Оба держались за руки — его маленькая ладонь и её тонкие пальцы переплелись, как у взрослых. Они не плакали, не оглядывались. Шли, глядя прямо перед собой.

Элья щёлкнула увеличением. Прицел поймал лица. У остальных детей глаза были нормальные — заплаканные, покрасневшие, но нормальные. У этих двоих… нет.

Зрачки у мальчика были расширены так, что почти съели радужку, но то, что должно было быть чёрным, тонко светилось красным — как если бы под зрачком тлел уголь. Внутри, в глубине, плавали тусклые, кровавые искорки. У девочки — то же самое, только ярче, словно кто-то включил в глазах микроскопические лампы. На свету они должны были бы казаться бликами. В тени, под сводами окон, выглядели как два крошечных, ровно горящих костра.

— Корран, — тихо сказала Элья. — Двое детей, середина колонны. Мальчик в зелёной толстовке, девочка с косой. Глаза… светятся. Красным.

На секунду в эфире повисла мёртвая тишина — только чужой гул подпер канал с нижней, вязкой стороны.

— Насколько сильно? — спросил Корран. Голос был ровным, но каждый слог резал по коже.

— Достаточно, чтобы я это видела с двадцати метров, — ответила она. Палец уже лежал на спусковом крючке, подушечка вспотела, но она не позволяла себе дрогнуть. — Они идут спокойно. Слишком спокойно.

Лея тем временем уже почти дошла до выхода со двора. Она почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее, и подняла голову — рефлекс. На крыше, у края, едва заметно блеснул прицел.

— Эля? — спросила она в канал. — Ты там на нас так целишься, будто мы зарплату не поделили.

— Двоих держу, — честно ответила Элья. — Лея, у мальца и девчонки глаза… не наши.

Она чуть повернула голову, краем глаза глянула на детей за собой. Мальчик в зелёной толстовке как раз поднял взгляд — прямо на неё. На долю секунды их взгляды встретились. В глубине его зрачков действительно что-то тлело — приглушённое, но явное, как тлеющий уголь в костре. Девочка рядом сжала его руку сильнее.

— Я не чувствую от них… — начала Лея и тут же осеклась, потому что это была херня, а не аргумент. Что она должна «чувствовать»?

— Не твоё дело чувствовать, — жёстко сказал Корран. — Твоё дело — дотащить их до базы. Элья, держи их на прицеле, но без самодеятельности. Стрелять только по прямому приказу или если они первыми начнут творить хуйню. Ясно?

— Ясно, — отозвалась она. Тон был не согласный, но принимающий. Палец так и остался на спуске, сустав чуть побелел от напряжения.

Мальчик вдруг остановился на полшага, будто споткнулся, и поднял голову выше, прямо к крыше. На секунду Элье показалось, что он смотрит ей прямо в прицел. Красные искры в его глазах чуть вспыхнули ярче. Девочка дернула его вперёд, и он снова пошёл, как ни в чём не бывало.

— Он меня видит, — шепнула Элья. Не в эфир — себе. — Маленький ублюдок, ты меня видишь…

Чужой гул сдулся до едва ощутимого фона. Остался только собственный пульс в ушах и мягкий, предательский скрип пальца по спуску.

Она не снимала прицела с этих двоих, пока цепочка с детьми не скрылась за поворотом к базе. Каждый их шаг мог стать тем, после которого придётся нажать. Каждый вдох — последним для кого-то рядом. Пока они шли ровно, пальчик только вздрагивал, но не давил.